Кольцо Бовуара. Часть 3

То, что нас убивает, делает нас сильнее. Мёртвые, сраму не имучи, отступать не умея, Держат обреченные переправы. Мёртвые знают, что они правы, Поскольку смерть исключает сомнения, лень и слабость. И мы смотрим за речку, лучезарно осклабясь: То, что тебя убивает, делает из тебя солдата. И без промаха бьют проржавевшие автоматы. (Анна Долгарева) Пьер Барьер с риском для жизни протолкался в первые ряды толпы, окружившей церковь. При этом с него сбили и затоптали шляпу, раз пять отдавили ноги, дважды пхнули локтем под ребра так, что перехватило дыхание, и один раз огрели между лопаток тяжелой тростью. Сколько раз при этом его обозвали уродом, чертовым кретином, и сколько теток визгливо осведомились: «Куда прешь, козел?!», подкрепив вопрос щипком с болючим вывертом, - он уж и не считал. «Вот ведь какие козни враг рода человеческого строит добрым католикам», - скорбно рассудил он про себя, ощупывая в кармане нож. Торжественная процессия приближалась. Из-за давки движение ее замедлилось, бравурные звуки труб и барабанов, цветные плащи придворных, блеск начищенных касок и кирас, приторный аромат лилий и белых роз, которыми был усыпан путь короля, - все это обрушилось на нервы Барьера, погрузив его в какой-то транс. Только скользящая в потной ладони костяная рукоять возвращала ему ощущение реальности. Он едва не пропустил тот момент, когда король поравнялся с ним. Ястребиный профиль Беарнца и шитый золотом белоснежный колет вдруг оказались на расстоянии вытянутой руки – спутников короля на миг оттеснила ликующая толпа. Барьер наметил, куда нанесет удар, - в бок, под ребро, сверху вниз, - и… на его запястье сомкнулось нечто вроде железных тисков. Он дернулся, но хватка стала жестче. Барьер похолодел от ужаса, осознав, что удерживающая его рука невидима. Хотя вполне осязаема – вот-вот сомнет запястье в кашу. Беарнец прошел мимо, задев Барьера краем черного бархатного плаща, и направился к порталу церкви, где ждал епископ в праздничном облачении. Момент был упущен. Барьер мгновенно облился потом – соседи брезгливо отпрянули. Незримая рука разжалась, оставив багровый, быстро становящийся иссиня-черным след. Как от каторжанского браслета. Барьер принялся растирать пострадавшую конечность, чуть не подвывая от боли. В воздухе перед ним, как фата-моргана, возник и медленно растаял силуэт незнакомого дворянина средних лет в черном – так одевались гугеноты при Карле Девятом, - на вид небогатого и невоинственного, похожего скорее на домашнего учителя, чем на офицера или придворного. Дворянин, насупившись, погрозил Барьеру пальцем, как скверному ученику, напросившемуся на розги, и исчез. *** Спустя два дня в трактире «Голова сарацина» к смуглому брюнету с очень цепким и внимательным взглядом подсел одетый в черное немолодой дворянин и вполголоса сказал: - Сударь, вы – агент флорентийского герцога и прибыли сюда, чтобы собрать сведения о потенциальном женихе ее высочества принцессы Марии. - Вы бредите, месье, - пожал плечами брюнет, - я из Флоренции, о чем легко догадаться по моему выговору, но я всего лишь негоциант. Даже несмотря на войну, дамы желают покупать духи, а кавалеры – дарить возлюбленным изящные безделушки. - О, разумеется. Но сюда идет со своими гвардейцами господин Крийон. И если вы укажете ему на человека во-он за тем столиком в углу – он третий день его ловит и не может поймать, - то господин Крийон в благодарность представит вас влиятельному и щедрому кавалеру, который не торгуясь купит все ваши безделушки. - И имя этого кавалера?.. - Барон де Рони, - улыбнулся незнакомец в черном. – Тот, кто и затеял это сватовство. - О! – воскликнул итальянец, и его глаза блеснули. – А что сделал тот человек за столиком в углу? - Замыслил убийство короля Франции. - О! – повторил мнимый негоциант, уже не притворяясь незаинтересованным. – А на кого же мне сослаться, когда я буду говорить с капитаном королевской гвардии? С кем имею честь? - Скажите, что эти сведения вам сообщил некий шевалье Бовуар, гасконский дворянин, всецело преданный своему государю. В эту минуту в трактир со звоном шпаг и шпор вошел Крийон с десятком гвардейцев, хозяин, сияя, устремился ему навстречу, итальянец также приблизился и шепнул капитану на ухо несколько слов. Генрих Валуа не зря называл своего верного телохранителя мастифом – Пьер Барьер был немедленно повязан, слегка побит и допрошен. Вину свою он сперва отрицал, но вдруг увидал между обступившими его гвардейцами мешковатую фигуру Бовуара, впиявился в Крийона как утопающий и завопил, что сознается во всем, только пусть «этот, в черном», оставит его в покое! - Ты чего блажишь? Какой еще «этот, в черном»? Нет тут такого! – удивился Крийон. - Да вон же он! Аааа!!! - Месье Бовуар, а почему, собственно, вас никто не видит, кроме преступника и вашего покорного слуги? – удивился, в свою очередь, и флорентиец. Бовуар, загадочно улыбнувшись, приложил палец к губам и неспешно удалился, пройдя сквозь стену. *** Внешность у несостоявшегося убийцы была неприметная – обычный горожанин, средней руки ремесленник или мелкий торговец. На вид лет пятьдесят, хотя на деле могло не быть и сорока: дворяне долго сохраняют молодость благодаря верховой езде, танцам и фехтованию, а представителей третьего сословия при маломальском достатке зрелость одаривает брылями и брюхом. - Как тебя звать? Кто ты? - Меня зовут Пьер Барьер, ваше величество. Я из Лиона, лодочник. А раньше служил сержантом в личном полку его светлости герцога Майеннского. - Попадется мне эта светлость… Отчего ж вышел из полка? - По ранению, сир. При Сен-Семфорьене. Ваши конные гвардейцы за нами гнались, да лошади у них подбились. Еле убег. Бывший гизар не отрывал слезящихся блекло-голубых глаз от лица короля. - Что смотришь? Не нравлюсь? – насмешливо спросил Генрих. - Нравитесь… Все знают, у вас дар внушать любовь. Священники говорят, что этот дар – от дьявола. - Моего кузена ненавидели, хоть и незаслуженно, и священники говорили, что, стало быть, он проклят. Меня любят - и это тоже не слава Богу? Барьер угрюмо молчал. - Итак, мэтр Барьер из Лиона, какое зло я сделал тебе? - Священники… Отец Кристоф Обри и отец Варад, иезуит, - оба они из Парижа… и викарий епископа Лионского… и другие… говорят, что вы не от чистого сердца стали католиком. - Я не спрашивал, что говорят обо мне священники. Я спросил, какое зло я сделал тебе. - Вы еретик, а убить еретика – хорошо для спасения души. Генрих ощутил свинцовую усталость и бессилие. Поколебать эту неспособность мыслить было так же невозможно, как сдвинуть гранитный валун. - Что ж, скоро ты узнаешь, так ли душеспасительно и богоугодно убийство, как внушали тебе твои попы. Предоставляю тебя жребию, который ты избрал, - сказал он и отвернулся. Барьера увели. - Он не подлец, просто тупица, - вздохнул король. – И в силу тупости не различает добра и зла. - Помните, сир, допрос приора Бургуэна? – сказал на это Рони, стоявший за его креслом. – Я тогда думал, что хуже уже быть не может. Я ошибался. Это какая-то чума, поражающая мозг. - Ты тоже об этом подумал, да, Максимилиан? - О чем? - О том, что рано или поздно меня постигнет участь моего предшественника? Некрасивое умное лицо барона де Рони помрачнело. - Бог не допустит такой несправедливости, сир! Генрих пожал плечами: - А в чем несправедливость? Мой отец умер от ран, мать – от яда. Мой кузен Конде скончался то ли от раны, то ли также от яда – врачи не смогли ему помочь и даже не пришли к единому мнению. Мой кузен Валуа пал от руки безумца, которого вооружил и направил фанатик-изувер… Нет, Максимилиан, я не умру в своей постели, я разделю их судьбу. Только бы не яд! Сказать по правде, этот способ умереть внушает мне ужас. *** Генрих Четвертый заполночь писал у себя в кабинете инструкции своему послу в Ватикане – он смолоду выработал привычку важные письма не диктовать секретарю, а писать собственноручно, и притом без свидетелей. Генрих Валуа у камина играл с пятнистой Альдой, годовалым борзым щенком, сменившим умершего от старости Цитрона. Животные, что характерно, его отлично видели и осязали, ездить на лошади или чесать пузо собаке он мог как обычный человек. - Да дай ты им взятку, - посоветовал он, бесцеремонно заглянув через плечо младшего кузена. Тот поднял голову. - Легко сказать! Если б я еще знал, кому дать и сколько! - Кардинал Гонди знает. Скажи ему, он все устроит. - Знает и молчит!.. Ну, попы!.. - Не очень-то прилично советовать королю дать взятку Римскому Папе. Нужно, чтобы ты сам приказал. - С тех пор как ты умер, братец, ты стал регулярнее пользоваться своими мозгами, - заметил Генрих, возвращаясь к письму. Накануне встречи в Плесси-ле-Тур Рони и Ла Гир предостерегали Генриха: вдруг это ловушка, у Валуа под рукой головорезы Луаньяка, им терять нечего, они уже убили братьев Гизов! Генрих беззаботно махнул рукой: «Король не безумец и не глупец, хоть иногда и забывает пользоваться своими мозгами». - А почему, сколько я тебя помню, ты вечно нянчился с мелкими собачонками? - Из-за моего брата, - ответил старший кузен. – Ты же помнишь, Шарль в детстве мучил животных до смерти. Когда я ребенком просил у матушки щенка, я подумал о том, что борзой щенок будет бегать по всему Лувру, за ним не уследишь, Шарль подманит его и замучает. А маленькую собачку я могу всюду носить с собой, пусть попробует отобрать ее у меня. Драться-то я умел получше него, хоть и не любил, - он только и был способен стегать арапником безответную прислугу. - Ядрена вошь! – с чувством выругался младший кузен. - Где ты набрался таких выражений? – ужаснулся старший. - Я непрестанно черпаю мудрость у народа, - важно ответил младший. Мудрость действительно была почерпнута у народа, точнее, у выборного от третьего сословия, обратившегося к Генриху с речью по случаю занятия королевской армией Сен-Дени. Ну, попытавшегося обратиться… Депутат согласно этикету преклонил колени, да так неудачно, что приземлился косточкой прямо на острый камень. - Ядрена вошь!.. – взвыл он и осекся, испуганно глядя на короля в золоченых доспехах, восседающего на роскошно убранном коне. Тот прыснул со смеху: - Вот прекрасное начало! Не порти его, друг мой, не продолжай! Это самая короткая и самая блестящая речь, которую я когда-либо слышал! - Шоколада, я так понял, сегодня не будет? – грустно осведомился бывший король. - Сейчас разбужу пажа. На звонок явился заспанный паж, с громким топотом убежал и вскоре вернулся с чашкой горячего шоколада. - Спасибо, малыш, иди спать, - ласково сказал ему король. Он в упор не помнил, как зовут этого мальчишку – пажей ведь было множество, они дежурили, сменяя друг друга. И вышел из положения, как с неизвестной девицей, обнаруженной поутру в постели – большинство незнакомок отзывалось на «киску» или там «рыбку», большинство пажей – на «эй, малый», или «малыш», если на вид были младше 12 лет. - А ты и о религии стал судить более здраво, - пододвигая старшему кузену чашку, заметил Генрих. – При жизни ты иногда вел себя как суеверная истеричка. - А что религия? Религия – лучший способ спрятаться от Бога, - изрек Генрих Валуа. – Бог ведь любит бывать там, где Его любят, а в церкви Он всем только мешает, поэтому, не считая Евхаристии, конечно, - встретить Его там труднее, чем в других местах.