Не давайте места дьяволу

Мы шли к любви и милосеpдью В немилосеpдной той войне. (П.Фоменко, Б.Вахтин) Жизнь солдата, Ты отчаянный аллюр – Марш, атака, Трехминутный перекур. (Юлия Друнина) Обращение короля произвело фурор. Английская королева поначалу была вне себя от горя и, по свидетельству французского посланника, даже рыдала, но, будучи опытным политиком, вытерла слезы и подтвердила свои союзнические обязательства. Гугенот или католик, Генрих был ей нужен, чтобы противостоять Филиппу. Самые видные и влиятельные французские протестанты – дипломат Дюплесси-Морнэ и полководец Тюренн – публично заверили Генриха в своей лояльности. Верный Рони горячо одобрил решение своего государя, как мудрый политический шаг, вследствие чего из барона сделался маркизом. Остальные или последовали их примеру, или чего-то ждали, как д,Обинье, который дулся, но в отставку подавать не спешил. *** Сен-Люк собирался в Париж – к своему тестю, коменданту мятежной столицы маршалу де Коссе-Бриссаку, чтобы условиться о сдаче города королю. - Ты доверяешь маршалу? Сен-Люк чуть помедлил, обдумывая ответ. - Я доверяю супруге, ваше величество, а она ручается за своего отца. Моя жена очень здравомыслящая женщина. Король вздохнул, некстати вспомнив о выяснении отношений с Габриэль накануне, уже по традиции завершившимся падением красотки в притворный обморок и воем как по покойнику. Слышно было на весь лагерь, походная жизнь не оставляла места для секретов. Собственно, их свидания проходили либо идиллически, если Генрих соглашался дать денег и врал, что женится, либо… не очень идиллически, если честно говорил, что денег на прихоти любовницы и ее семейства у него сейчас нет, а законная супруга, наоборот, есть (где-то в это время демонически хохотала помянутая супруга). - Вот бы она ссудила толику здравомыслия некоей особе… Ну, с Богом, поезжай. И действуй по обстановке, только не попадись в плен. Мне будет очень неприятно узнать, что тебя повесили. - Да была охота умирать стоймя! Если что-то пойдет не так, я удеру, - сверкнул Сен-Люк зубами из окладистой бороды (просто поветрие какое-то, Рони, едва разменявший четвертый десяток, тоже обзавелся веником). – Это от честного врага бегать негоже, а от лавочников с дрекольем – как от бешеных собак: и можно, и нужно. Король напутственно хлопнул его коня по крупу, и Сен-Люк ускакал. Будучи по своей военной профессии артиллеристом, мозги он имел отменные и в подробных инструкциях не нуждался, был способен принять правильное решение самостоятельно. И труса отродясь не праздновал, но и на рожон тоже не лез, соблюдал разумную осторожность. *** Капитан-полковник королевской швейцарской гвардии Бальтазар де Гриссак стоял перед Генрихом с пунцовыми ушами, сосредоточенно рассматривая носки своих начищенных сапог. - Что это я слышу, Гриссак? Твои люди, вопреки условиям перемирия*, отбирают у крестьян домашнюю птицу и скот? А знаешь ли ты, что обидчик моих подданных тем самым обижает меня? - Ваше величество, не родились еще солдаты, которые не поживились бы у неприятеля. Я могу ручаться лишь за то, что в моем присутствии мои люди ничего не прихватят у местных. Такова правда войны. Вы король, но требовать, чтобы парни, воюющие пятый год, вели себя как барышни с букетиками ромашек, - значит требовать невозможного. Ну, прикажите, чтобы мы выучились летать – кто будет виноват, что приказание не исполнено? - Это демагогия, Бальтазар, - сухо ответил Генрих. – Чтобы летать, нужны крылья; очевидно, что у вас их нет. А чтобы не грабить, нужна лишь добрая воля. Разве я не плачу вам жалованье в срок? Я продал часть своих поместий, чтобы заплатить рейтарам и швейцарцам; понадобится – продам еще. Я иногда задерживаю жалованье только французским гвардейцам Крийона, потому что они дворяне и обязаны служить и воевать. А твоих орлов, если такое повторится, буду вешать. Неприятно, но я вынужден быть безжалостным, потому что поручился за соблюдение условий перемирия своей честью. Ступай. Капитан низко поклонился и направился к двери. - Стой! – окликнул его король. – Ну, наведи порядок, сломай пару челюстей – что мне тебя учить?.. Я знаю, что люди устали. Уговори их потерпеть, - мы уже у цели. На коронацию представь мне список отличившихся – все они получат потомственное дворянство. Я высоко ценю доблесть моих швейцарцев и щедро плачу за нее, но требую безупречного поведения. Безупречность!.. *** - А Гриссак-то прав, ваше величество, а вы через край хватили, - с обычной своей грубоватой прямотой заявил маршал д,Омон, когда тяжелые шаги швейцарца затихли в коридоре. – Век служу, а не видал еще таких солдат, которые не грабят. - Потому что никто всерьез не боролся с этим злом, считая борьбу бессмысленной, но я так не думаю. Никто ведь не платил крестьянам за потоптанные охотой поля, а я плачу – и намерен приучить к этому все французское дворянство. Жан Четвертый д,Омон, маршал Франции, имел смешной для полководца недостаток – застенчивость. В двадцать первом столетии его назвали бы интровертом и социофобом. Внешне это проявлялось как нелюдимость, нелюбезность, словом, высокомерие. Из-за этого он был непопулярен в войсках: не умел вовремя поднять коня в свечку, махнуть шляпой, проорать что-то залихватское, а непроницаемая, неприятно-надменная лошадиная физиономия раздражала солдат. Генрих, видевший людей насквозь, тотчас догадался, что всех распугавший дылда с лицом убийцы - в душе бедный сирота. Что у известного своей храбростью рубаки хвост поджимается от страха ляпнуть что-нибудь неуместное, попасть в глупое положение, стать посмешищем. И дал ему понять, что можно и ляпнуть, за это не будут судить последним судом, все свои. И оказалось, что и разговаривать по-человечески, не «через губу», маршал умеет, и его бледное длинное лицо с прозрачными хрустальными глазами, подсвеченное улыбкой, выглядит уже не так пугающе. - Вы большой оригинал, сир, - покачал головой маршал, улыбнувшись так, как улыбаются чудачествам любимых людей. - Разве?.. Я спрашиваю себя, почему мы игнорируем заповедь «не давайте места дьяволу». - А есть такая заповедь? – удивился д,Омон, его большие бледно-голубые глаза стали и вовсе как плошки. - Апостол Павел, послание к Ефессянам, глава четвертая. Айяйяй, стыдно не знать! - Ваше величество, я знаю в основном те части Священного Писания, которые читаются в церкви за богослужением, - пожал плечами маршал. – Мне и в голову не приходило читать Евангелие самому. - Жаль! Генрих встал, прошелся по кабинету своей летящей походкой и распахнул окно. - Знаете, мой друг, я иногда представляю себе два… бассейна – один наполнен хорошими поступками, второй – подлостью, предательством, бессмысленной жестокостью. Пополняешь бассейн добра - становишься проводником Божественной благодати, пополняешь другой - выписываешь дьяволу карт-бланш. Понимаете? Генрих знал, что маршал из тех редких людей, с кем имеет смысл откровенно говорить о сложном и важном, что он человек набожный и много размышляющий о своей вере. А что не читает Библию – так в детстве приучили, что это дело духовного сословия, а из мирян знатоками Священного Писания бывают одни только гугеноты, и вообще от начетничества можно стать неверующим. Жан д,Омон немного подумал. - Поэтому вы бомбардировали Париж хлебом? - Поэтому. И еще потому, что я не иду на такие сделки с совестью, из-за которых перестану себя уважать. Может, это и глупо, но я не готов уморить голодом тысячи моих подданных. - Ни один король, ни один полководец так не поступал. Это совершенно против правил. - Я меняю правила. Маршал снова погрузился в задумчивость. Потом поднял свои хрустальные глаза: - А отчего наполняется второй бассейн? - Вы задаете дельные вопросы, любезный друг. Здесь все очень… нелинейно, потому что Бог не руководствуется формальной логикой или арифметикой. Можно лишить жизни безвинную тварь, как покойный Бирон, в бешенстве зарубивший своего коня, - и вызвать чуму, которая опустошит целую провинцию. Можно обмануть доверие одного, только одного человека – и начнется война. - Мой друг Бирон утратил веру оттого, что слишком много размышлял о противоречиях между католицизмом и кальвинизмом, - сказал д,Омон. - Знаю, он ведь был и моим другом. - Да. Как молодой Шатильон, который мне как сын, а воспитали его вы. - Как и маркиза де Рони. А теперь они оба меня воспитывают, - усмехнулся Генрих и тут же согнал улыбку с лица: - Бирон утратил веру не из-за богословия, а по более веской причине: он видел, каких чудовищ делает из людей религиозный фанатизм. Как соотечественники, христиане готовы убить друг друга Евангелием. Когда д,Омон был уверен, что над его странноватой внешностью и своеобразной манерой выражаться никто не смеется, он думал быстро. - Ваше величество, так вы полагаете, что если наполнять первый бассейн, это поможет исцелить Францию от безумия? - Я полагаю, что плач крестьянки, у которой солдаты зарезали единственную козу, эхом разносится по небесным сферам и падает проклятием на короля, который ведет этих солдат в бой. Даже если король лично с этой козой незнаком. - Понимаю, - задумчиво проговорил д,Омон, - это будет трудно, очень трудно – я непопулярен, - но я сделаю все возможное, чтобы на вас не пало проклятие. - А вы попробуйте говорить с солдатами, как со мной. - Но… как это? – хрустальные глаза д,Омона изумленно распахнулись, сделавшись шире лица. Король улыбнулся: - Откровенно. Надеясь, что они вас поймут. Если вы не мастер произносить речи – так и скажите: «Друзья, не судите строго, оратор из меня никакой». Если предстоящее дело внушает вам страх – скажите: «Ребята, я боюсь, как и вы, но это не помешает нам исполнить долг, верно?» - Ваше обращение к солдатам при Иври – «Мои боевые товарищи» - им очень польстило. - Это не лесть, это правда. Мы все боевые товарищи – маршал Франции и простой солдат, рыцарь в сияющих доспехах и швейцарский ландскнехт, католик и гугенот, принц крови и гасконский дворянин в рваном плаще. *Перемирие между королем и Лигой было обнародовано 1 августа, по случаю обращения Генриха Четвертого в католицизм. Это было подарком короля мятежным подданным, жестом доброй воли, однако Генрих тоже не остался внакладе: множество лигистов устремились из Парижа в предместья, чтобы на него посмотреть. «Смотрины» прошли настолько успешно, что вскоре после начала перемирия королю открыли ворота несколько крупных городов.