Святое вожделение мира

Величайшая мудрость в человеке – воздерживаться от причинения вреда другому, если он в силах сделать это. (Свт. Тейло, епископ Лландейлский) Король напутствовал своего верного сторонника кардинала Гонди перед миссией в Ватикан. - Ваше высокопреосвященство, сообщите Папе, что я настаиваю на сохранении за ее величеством Маргаритой Валуа титула королевы Франции и Наварры. - При всем уважении, вряд ли это возможно, сир, - почтительно возразил Пьер Гонди. - Возможно, раз я этого желаю, - отрезал король. – Заплатите, сколько потребуется. - Мадам Маргарита вам все еще дорога? – проницательно спросил кардинал. Генрих запальчиво вскинулся было: «Нет, просто...», но осекся. Ничего «простого» и ничего окончательного не было в их с Марго долгой и запутанной совместной истории, и однозначного ответа не существовало, поскольку подробности и нюансы этой истории не могли уместиться в слова. Да и не придумано таких слов. Услужливое воображение тотчас подсунуло ему ехидный взгляд богоданной супруги, ее тяжеловатый подбородок и напудренные волосы – Маргарита всегда огорчалась, что не блондинка. «Да люблю я тебя… как почечную колику!» - мысленно огрызнулся он. Марго по-русалочьи расхохоталась и исчезла. Почему-то чаще всего Марго вспоминалась ему такой – насмешливой, независимой и дерзкой. Может быть, потому, что это отличало ее от других. Женщины ведь такие привязчивые, такие прилипчивые. Сначала добиваешься, а потом впиявятся – не отдерешь. Да к тому же еще и плаксы. Он любил Габриэль, конечно, любил, но ее коровий жалобный взгляд и хнычущий голос были ему противны до тошноты. Марго же расплакаться могла исключительно от злости. От бессильной ярости, от неотомщенной обиды. А главное – Генрих превыше всего ценил независимость, он был не из тех, кто способен с кем-то слипаться и склеиваться, и очередную любовную связь быстро начинал ощущать как удавку на шее. Маргарита же – возможно, потому, что их брак изначально был открытым – сама оставалась вольной птицей и на его свободу не покушалась. Правда, ревновала, но не как мужа, а скорее как ценное имущество, которым владеет по праву, и нечего тут! А порой находила, что фаворитки Генриха подрывают ее престиж, и требовала компенсации. И как бы Генрих ни злился на жену, он никогда не забывал, что в ночь резни она защитила двоих его друзей, бесстрашно преградив путь гизарам. Что сделала бы Габриэль, если бы к ней ворвались окровавленные раненые, а за ними по пятам – убийцы? Наверно, хлопнулась бы в обморок, чего еще от нее ждать. Гонди смотрел своими бархатными итальянскими глазами с таким пониманием, как будто читал эти мысли. - Я хочу, чтобы она что-то выиграла оттого, что была моей женой, - сказал король наконец. - Вы великодушны, сир, - склонил голову кардинал. – Короли редко церемонятся с надоевшими женами. Родитель Елизаветы Английской отправлял бывших королев на плаху, более умеренные монархи – в дальний монастырь со строгим уставом, где узницу «забывали» кормить. - Бывших королев не бывает, - живо возразил Генрих, - и вообще это не вопрос великодушия, не вопрос морали. Каждый должен знать, из чего он сделан и какой ему положен предел. Есть люди – железо, как Крийон, д,Омон или Ла Гир; таким не следует совершать поступки, после которых их съест ржавчина. А есть люди – золото, как Монтень, - золото не ржавеет, но это мягкий металл, клинком из него не разрубишь кости. А есть люди-алмазы, как мой кузен Валуа, - твердые, но хрупкие. Когда я говорю: «Я не могу поступить иначе», это следует понимать буквально. Не могу. Стану не собой. И никем. Перестану быть. Если ты железо – не погружайся в воду. Генрих налил себе и собеседнику вина. Кардинал взял бокал за ножку изящными пальцами, невольно усмехнувшись при мысли, как его холеные руки отличаются от солдатских лапищ короля, покрытых мозолями от рукояти меча, древка саперной лопаты и алебарды и въевшимися следами пороха от пистолетов. Люди-железо, люди-золото, надо же… Что-то в этом есть… И как важно знать, с кем имеешь дело, и не бранить золото и серебро за то, что не годятся на клинки, а железо – за то, что ржавеет от сырости и делается хрупким на морозе. - Мои враги говорят, что я кавалерист, а не король, - усмехнулся Генрих, - а про моего кузена Валуа говорили, что он монах. Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали*. Но правда в том, что хоть я люблю и умею воевать, но в моем сердце живет святое вожделение мира**. Я не люблю ссор и не ввязываюсь в драку, пока моя честь не задета. - Вы, сир? – позволил себе усомниться кардинал. – Вы, бросивший перчатку Меченому? - Я же сказал – пока моя честь не задета, - пожал плечами король. – А тогда меня уже не остановить. Он задумчиво повернул на пальце кольцо, любуясь вишневым камнем. - Знаете, ваше высокопреосвященство, когда я вернулся домой, бежав из плена, то обнаружил, что мой кузен Генрих Конде прибрал к рукам кое-кого из моих вассалов. Они предпочли его принцессе Катрин, которая была в мое отсутствие регентом, поскольку она не полководец. Я не стал ссориться с ним. Я занялся наведением порядка в своих родовых владениях – Наварре и Беарне, и так в этом преуспел, что переметнувшиеся к Конде вассалы сами возвратились ко мне, увидев, что у меня – законные права и способности к управлению, а у моего кузена – только амбиции. Я их простил. Как простил и самого Конде, когда он изъявил мне свою лояльность. Он неплохо сражался при Кутра… А что было бы, начни я с ним войну, как настаивала оскорбленная сестра? - Раскол в лагере протестантов, чем воспользовались бы Гизы, и наше поражение. А ведь многие тогда упрекали меня в нерешительности. Но я не затеваю ссор, если не чувствую за собой правоты, это противно моей природе. - А разве происки Конде не задевали вашу честь, сир? Король снова пожал плечами, всем видом показывая, что находит вопрос довольно глупым. - Я четыре года блистал своим отсутствием, а моя сестра не умеет водить войска в бой. Моим дворянам нужен был полководец, Конде выпал шанс стать вождем Юго-Запада, он имел право попытать счастья. Я не исполнял обязанности сюзерена, вот мои вассалы и не сохранили мне верности. Мне пришлось завоевывать их снова, как позабывшую меня в долгой разлуке любовницу. От которой я бы тоже не ждал, что она остановит течение своей жизни ради отсутствующего. Он отпил вина и изменил тон, давая понять, что пора возвращаться к текущим делам. - До вашего отъезда в Рим, ваше высокопреосвященство, я хочу, чтобы вы приняли участие в заседании Королевского Совета. На нем также будет присутствовать вдовствующая королева Луиза, я намерен поручить ей переговоры с юным Гизом. - С сыном Меченого? – кардинал, подносивший свой бокал ко рту, поставил его на подлокотник кресла. - Да, он же родственник ее величества. Я хочу заключить с ним мир. - Вы полагаете, это возможно? - Было бы невозможно, я бы не тратил на это время. Я собрал сведения о молодом человеке, он непохож на отца. Но мне нужно, чтобы вы как духовное лицо, от имени Церкви, ободрили вдовствующую королеву, - она очень набожна и робка, хотя по-своему сильна духом. Но ей необходима уверенность в том, что она поступает правильно. Как и мне. - Ваше величество знает, что я счастлив служить вам во всяком добром деле. *Мф. 11, 17 **Подлинные слова Генриха Четвертого