Все пройдет, а мы останемся

Гражданская война, гражданская война. Земля у всех одна и жизнь у всех одна. А пулю, что летит, не повернуть назад - Ты думал, враг убит, а оказалось - брат. И кровь не смоешь впредь с дрожащих рук своих, И легче умереть, чем убивать других. Гражданская война, гражданская война. Будь проклята она, будь проклята она! (Александр Городницкий) Беременность королевской фаворитки Габриэль протекала благополучно, все признаки указывали на то, что родится сын. Кардинал Гонди отбыл с посольством в Ватикан. Король пожаловал меч коннетабля одному из самых влиятельных католиков-роялистов, пэру Франции и своему верному соратнику – герцогу Монморанси. Пост коннетабля – главнокомандующего - оставался вакантным с 1567 года, и то, что священный меч обрел своего хранителя, означало – Франция жива, и во главе ее стоит могущественный государь. Екатерина, инфанта Наваррская и принцесса Бурбон, благосклонно обдумывала предложение герцога Анри Доброго, наследника старшей ветви Лотарингского дома. Седьмого февраля граждане Лиона восстали против губернатора-лигиста герцога Немурского и, надев белые перевязи, открыли ворота королевскому наместнику Альфонсу д,Обрнано. Ввиду того, что Реймс все еще находился в руках Лиги, Генрих объявил о своем решении короноваться в Шартре. В аббатстве Мармутье учеными монахами был найден сосуд с миром, еще более древний, чем сосуд Хлодвига, хранившийся в Реймсе; началась подготовка к торжественной церемонии, назначенной на конец февраля. *** - Ну не томи, какие вести из Рима? – спросил Генрих Валуа, привычно устраиваясь в кресле. Бывший король переживал о разводе и новом браке наследника едва ли не больше, чем он сам. - Вот, полюбуйся, - младший кузен протянул старшему письмо. – Гонди не всесилен. Старший пробежал глазами послание – огорченный кардинал писал, что Папа трепещет перед Филиппом, который запретил главе Католической церкви принимать послов французского короля, пригрозив в случае неповиновения уморить Рим блокадой. - Старая курва! – припечатал струсившего понтифика польским ругательством Генрих Валуа, некогда страдавший тяжелой формой благочестия. - Передо мной он не трепещет, - флегматично заметил Генрих Четвертый, - а зря. Я ведь могу прийти и набить его соломой. - Чучело Папы? – кузену идея явно понравилась. – Какой сюжет для лигистских листовок – Беарнец-то тайный маньяк-таксидермист! - Вот разозлюсь, перестану себя сдерживать - и стану явным. - А твоя сестра, похоже, все-таки выйдет замуж, - сказал Генрих Валуа, беря из бонбоньерки марципан. – Она надела медальон с портретом Лоррена. - Разве? Не замечал. - Ты невнимателен к деталям дамского туалета. - Нет, почему же? Я отлично умею всю эту сбрую расстегивать. Быстрее всякой камеристки. - А, в этом смысле… Кстати, принцесса часами бродит по галерее, подыскивая рифму: бубубубубубу… Поэтических дев музы посещают обычно, когда те грезят о женихе. - Катрин не столь поэтична, как ты думаешь. Она не хочет носить хвост моей будущей королевы. Фаворитки меняются, а сестра остается сестрой, но я женюсь, и этикет потребует, чтобы она отступила в тень. С Марго они из-за этого чуть не сцепились, как кошки. Быть независимой герцогиней Барской ей больше по душе. И, зная Катрин, я даже не сомневаюсь, кто там будет править. Король кивнул на кипу просмотренной корреспонденции и сказал: - Мои сборщики налогов докладывают, что Францию уже который год опустошает какая-то ненормально высокая смертность. Мрут люди всех возрастов, всех сословий, даже в сравнительно благополучных провинциях, где сейчас нет военных действий, голода или эпидемий. Мрут от дурацких несчастных случаев и от болезней, которые не считаются смертельными. - Знаю, - помрачнел Генрих Валуа, - это с начала последней войны Лиги. Я много размышлял об этом и решил, что я проклят Богом, раз на моих подданных напал мор. - Мир не вращается вокруг твоей персоны, братец. Смиреннее надо быть, смиреннее. - Я не нашел этому другого объяснения. - Я тоже долго не находил. А посмотрел на юного Гиза – и меня осенило: пока мы резали друг другу глотки, родилось и выросло целое поколение, не знающее жизни без гражданской войны. Люди смертельно устали и уже не видят никакого просвета впереди, не верят, что это когда-нибудь кончится. Что когда-нибудь на войну будут уходить – те, кого к этому призывает долг, а не война будет приходить к каждому очагу и располагаться как дома. У французов не осталось желания жить. - А я думаю, у них просто нет сил, - ответил бывший король, - французы истощили свои силы в ненависти, как истощает их безумец в приступе бешенства. Мне интересно – а как ты не заразился этой ненавистью? Ведь она поражала всех, не устояли даже такие хорошие люди, как Шико. - А почему ты вдруг о нем вспомнил? - Я обещал сделать это за него, если он погибнет, не успев признаться тебе, - сказал Генрих Валуа, глядя в камин. – Твоего друга… твоего лучшего друга Франсуа Ларошфуко в ночь на святого Варфоломея заколол Шико*. Генрих Четвертый долго молчал. - Почему же он унес эту тайну в могилу? – спросил он наконец. Генрих Валуа выразительно пожал плечами. - Это непросто – знать, что твой друг, которого ты любишь, убил другого твоего друга. Нельзя взваливать это бремя на другого человека. Нужно нести его самому. - Бедные… - тихо проговорил младший кузен. - Кто? – повернул голову старший. - Все… Я, ты, Франсуа, Шико. Все мы изранены этой гражданской войной. - Да… Для меня никогда не было вопросом, почему один за другим погибали дю Га, Келюс, Шомберг, Можирон, Сен-Мегрен, Жуайез. У польских русинов есть пословица: «Не губи постылого – заберет Бог милого». Генрих Валуа помолчал и спросил: - Все-таки, как же тебе удалось не заразиться общим безумием? - Бог хранил меня для дела, для которого избрал. Возможно, Он искал кого-то получше – безупречного праведника, а не такого грешника, как я, - но не нашел, - серьезно ответил Генрих Четвертый. – Так что я – Его любимый грешник! - Шутишь? - Веселое сердце благотворно, как врачевство, а унылый дух сушит кости**. - Ты что, совсем ничего не боишься? - Боюсь. Смерти от яда. Каждый день прошу Бога, чтобы дал мне умереть как дворянину, от оружия. И еще, знаешь… Все чаще думаю: а что мы будем делать в вечности? Всё ведь пройдет, а мы останемся. Как-то жутко! * Факт. **Притч. 17, 22.