Коронация. Часть 1

26 февраля 1594 года, Шартр - Ваше величество, опять к вам дама! И опять в маске! – выражение лица Крийона соответствовало тщательно прожеванному, отменно кислому лимону. - Фигура-то хоть ничего? – без особого энтузиазма поинтересовался Генрих. Он тоже был не в духе, так как Сен-Люк уехал и пропал, а предстоящая коронация была сопряжена с такими хлопотами – не придется удивляться, если саму церемонию умаявшийся герой дня проспит, двигаясь как сомнамбула. Капитан укоризненно нахмурился: - Не о том вы думаете. Его величеству Генриху Третьему монашка подсунули, потому как он духовенство уважал, а вам могут красотку подослать. - Добрейший мой Луи, я буду начеку, и если наша дама выхватит из-под подвязки стилет – сломаю ей руку. Зови. *** Точеная фигура незнакомки и блестящие сквозь прорези бархатной маски лукавые глаза в другое время могли бы заинтересовать Генриха, но сейчас он был озабочен делами поважнее. - Сир, - игриво спросила дама, - а правда, что всех попавших в ваши руки дворянок-лигисток вы обесчестили, а потом отправили на костер? - Не верьте слухам, сударыня, - доверительно понизив голос, ответил король. - Я их сначала зажарил и съел, а уж потом грязно надругался. Да не один, а вместе со своими конными гвардейцами… и их специально обученными конями. И вообще – куда бы я ни пришел со своей армией, план такой: не теряя времени, быстренько всех зверски убили, а потом всех изнасиловали. Потом отдохнули – и еще раз изнасиловали. Ну, и еще раз убили, на всякий случай. А трупы скормили коням, у меня ведь, знаете, особая порода, только сырое мясо жрут. - Вы что, ненормальный? – отшатнулась гостья. - А спрашивать, не маньяк ли я, по-вашему, нормально? – зло спросил Генрих. - Я же пошутила! - Так и я пошутил. Смешно? Генрих встал и стремительно прошелся по кабинету, одолевая раздражение. Что поделаешь, люди разные – глупые, наглые, подлые, злые, завирающиеся, и причину вранья понять невозможно, прячущие за льстивыми улыбками ненависть… И все хотят жить. - Мадам… - Мадмуазель! – кокетливо перебила незнакомка, очевидно, не терявшая надежды познакомиться. - Мадмуазель, - рыкнул король, проглотив висевшее на кончике языка «Да пох!..», - идите и передайте вашим друзьям, что я стою у ворот Парижа с большим войском и на сей раз не намерен отступать. Я войду в город, нравится это кому или нет. И пусть не верят посулам герцога Майеннского, он убежит. Он всегда убегает, просто удивительно, какая прыть у столь корпулентного господина! *** - А говорят, ваш… наш король… говорят, Беарнец ни одной юбки не пропускает, - уходя, разочарованно бросила дама. Грандиозный Крийон, стоявший в дверях, скрестив могучие руки на груди, смерил ее презрительным взглядом и отрезал: - Брехня! - Где же, однако, чертов Сен-Люк? - сквозь зубы пробормотал король, показавшись в дверях кабинета и глядя на своего капитана гвардии так, точно тот обязан был знать. Когда Генрих сулил друзьям чертей, это означало наивысшую степень беспокойства. - Ваше величество, вернется он, не так просто его убить, - рассудительно пробасил многоопытный Крийон, который служил еще Генриху Валуа, а Генрих Валуа бегал кругами по потолку гораздо чаще, чем его преемник. – С ним все хорошо. Если бы все было плохо, мы бы уже знали. - Ты прав, Луи. Попади он в лапы лигистов, бесноватая Монпансье не преминула бы об этом растрезвонить, - вместо «бесноватая» король употребил другое слово. - Как хорошо вы поступили, ваше величество, что отреклись от ереси, - вдруг ни к селу ни к городу заявил Крийон, - я теперь вас и в церкви могу охранять. А прежде вы шли на проповедь, а я - к мессе, однако думал не о молитве, а о том, что вы там одни, без меня! Эта простодушная забота Генриха растрогала, но и насмешила. - Голубчик, я же как-то дожил до зрелых лет без тебя! - Вот я и удивляюсь, как вам это удалось, - ответил Крийон. *** Король, расхаживая по кабинету, составлял воззвание к парижанам. Генрих Валуа, сидевший за письменным столом, исполнял роль секретаря. - Его величество запрещает своим прокурорам и другим офицерам… делать розыски… розыски… даже относительно тех, кого называют «Шестнадцатью»*… - «Шестнадцатью», - повторил старший кузен. – Серьезно? Этих мерзавцев ты тоже помилуешь? - Только если они сдадут мне город, - ответил младший. – Мне приписали чью-то циничную шутку про Париж, который стоит мессы, - я никогда не шутил на тему религии, решение отречься было для меня трудным и болезненным. Но удовольствия вздернуть горстку мятежников Париж определенно стоит, и я готов пожертвовать этим десертом. - А испанцы? – с любопытством спросил бывший король. – Что ты с ними сделаешь? - Да откуда я знаю? Придет время решать судьбу испанцев, что-нибудь решу. Не имею привычки строить планы сладостной мести далеко заранее. - Генрих резко распахнул дверь, чтобы убедиться, что к ней не прилипло ухо не в меру любопытного пажа, закрыл ее снова и продолжил диктовать: - Его величество словом и честью короля обещает жить и умереть в католической религии… и сохранить всем своим подданным… - Помедленнее… подданным… - …и жителям этого города их привилегии, звания, достоинство, должности и льготы… - Льготы… Далее? - А все. Подпись: Генрих. Старший кузен высушил чернила, присыпав исписанный лист мелким песком, отряхнул и подал его младшему. - А помнишь, Анрио, - протянул он мечтательным тоном, - как мы с тобой в коридоре Лувра всю ночь ждали Бюсси, чтобы заколоть, когда он пойдет к Маргарите? А он так и не пришел. - Конечно, помню, - рассмеялся младший, - ведь это я во время игры в карты подбросил ему записку, предупредив о засаде. - Как глупо с твоей стороны, зачем?! - Из-за Марго, конечно. Она тогда была влюблена в него как кошка; женщины!.. Я бы охотно прикончил этого ублюдка, но Марго честно соблюдала условия нашего с ней соглашения; а я, правда, неверный муж, зато верный друг. - Какого дурака ты из меня сделал, братец! – надулся Генрих Валуа. - Бюсси все равно допрыгался. А тебе самому потом было бы неприятно. - Ах, так это ты обо мне заботился? - О нас обоих. Узнай Марго, что мы с тобой убили ее любовника, - она бы нас отравила. Генрих Валуа задумчиво подпер голову рукой, тонкой и белой, как у знатной дамы. - Мое величайшее несчастье, Анрио, заключалось в отсутствии наследника. Пока ты не дашь Франции дофина, твой трон будет шататься, хотя бы ты взял Париж. - Летом родится ребенок Габриэль. - Но он не дофин, и неизвестно даже, будет ли это мальчик. - По всем приметам, да. - Приметы иногда не сбываются. И в лучшем случае он будет бастардом королевской крови – это, положим, прекрасно, это доказывает, что ты способен зачать дофина, - но нужен законный наследник престола. Я постоянно об этом думаю. - А я, по-твоему, нет? – вздохнул Генрих Четвертый. - Давай пока оставим это. Папа не дает мне развода, но Папа не вечен. Генрих был подготовлен воспитанием к тому, что такое личное дело, как рождение детей, - в его случае совсем не личное, а священный долг, обязательный к исполнению. Но что поделаешь, если рожали от него до сих пор одни простолюдинки, а любовницы, которые могли бы претендовать на признание своих бастардов, не беременели. Ребенок Габриэль должен был стать официальным первенцем короля. - А ты уже не хочешь жениться на Габриэль? - Нет, - покачал головой король, - и не потому, что Рони убедил меня не делать этого. Габриэль никогда не смирится с тем, что я неспособен к супружеской верности. Она, как все ограниченные женщины, принимает мои увлечения на стороне на свой счет – как пренебрежение, оскорбление, даже предательство. Но мои увлечения – не против нее, вообще не про нее, - они про меня самого! Это мой способ ненадолго сдать в гардеробную пышный наряд Генриха Великого и побыть Анрио. Мой способ принадлежать себе, хоть изредка. Маргарита это понимала, и хотя злилась, но не за измены, а только за несоблюдение правил благопристойности. Габриэль – не понимает и не поймет. Она так страдает, что я невольно чувствую себя мучителем, - это не то, ради чего люди вступают в брак! *** - Я нынче же уезжаю в Артуа, - заявил Шарль де Майенн герцогине Монпансье, сидевшей рядом в карете. - Дезертируете, дегодяй? - герцогиня простудилась, целыми днями разъезжая по вьюжному февральскому Парижу верхом в сопровождении своих клевретов, поэтому говорила несколько в нос. - Решидись окодчатедьдо предать даше дедо? - Полегче, полегче, сестрица. Дезертирством является самовольное оставление службы французскому королю, а Филиппу Второму я не слуга. Обязанность взрослого человека – зимой самостоятельно надевать теплый плащ; только ребенок ждет, что его укутают. А я уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. - Это избеду вы так дазываете – «позаботиться о себе»? – скривила губы сестра. - О нет, довольно декламации, мы с вами не в театре! Я не намерен ждать, пока Беарнец придет и вытопит из меня сало. Он ведь поклялся сжечь на костре всех причастных к убийству его дорогого брата, но вас, знатную даму, он пощадит, чтобы не прослыть варваром. А вот меня – едва ли! - А вы-то тут при чем? – презрительно фыркнула герцогиня. - Де прибазывайтесь, дичтожество, ваб де хватидо сбедости, чтобы придять участие в этом ведиком деядии. - Вернее, хватило здравого смысла, чтобы не принимать, - усмехнулся брат. - Да, я не причастен к убийству Валуа. Но это же такой прекрасный повод для Беарнца уменьшить количество Гизов!.. Словом, я уезжаю. А вы оставайтесь, позорьте себя до конца. Советую вам прогарцевать в костюме Евы верхом на лошади через весь Париж, как леди Годива. Возможно, вид ваших увядших прелестей возбудит еще какого-нибудь монашка, для которого соблазном является все, что не мужик. - Берзавец! – герцогиня попыталась дать брату пощечину, но тот перехватил и заломил ее руку, со словами: - Э, нет, сестрица, я слишком хорошо вас знаю, чтобы вы могли рассчитывать на женские привилегии! И, отдуваясь от усилия, добавил: - Как вы смешны! - Сбешда?! – не было худшего оскорбления для Катрин Монпансье: «фурия Лиги» привыкла внушать страх. Но Майенн не удостоил ее ответом. Оттолкнув взбешенную женщину, толстяк выбрался наружу и с помощью слуг взгромоздился на свою лошадь, которую вели за каретой. *Шестнадцать - мятежные парижские эшевены-лигисты, возглавившие борьбу против Генриха Третьего, а потом и его наследника.