Проповедь

Да не дерзнет никтоже удовольствие в сей жизни испытати, аще же кто вкусит от радости жизни сия, то (нрзб.) чтоб он сдох. (Архим. Савва Мажуко. О пользе вреда) - Вы Иуда, Шарль! – Катрин Монпансье поставила свою лошадь поперек улицы, по которой Майенн со своей свитой спешно направлялся к городским воротам. - Но ведь герцог Фериа не Христос, - резонно возразил ей брат. – Дайте проехать, сестрица. - Мы не позволим вам улизнуть, сеньор, - вмешался помянутый герцог. – Не в этот раз. - Я достаточно долго таскал для вас каштаны из огня! Хватит бесить короля. У меня есть родовые владения, которые король может конфисковать, и сыновья, которых он может лишить титулов и наследства! - Беардец де кородь! – взвизгнула герцогиня. - Он король, мадам, - гаркнул в ответ толстяк, - король по праву происхождения, по завещанию предшественника, которого вы сделали мучеником, по выбору большинства народа, по благословению Церкви - и по праву победителя, потому что разбил все армии Лиги! Если, по-вашему, этого недостаточно, чтобы быть королем, - значит, вы не только сумасшедшая, но и дура! - Я прикажу своим солдатам задержать вас, - пригрозил герцог Фериа. Угрожающий тон несколько подпортило то, что замерзший испанец при этом звучно шмурыгал носом. Майенн недобро прищурился. - А я, - сказал он с усмешкой, - сейчас крикну: «Добрые французы, на помощь! Проклятые чужеземцы чинят надо мною насилие!» - и увидите, что сделают с вами и с вашими солдатами. Сколько их, триста? – На них бросится десять тысяч парижан, вооруженных протазанами, аркебузами, алебардами, уж не говоря о шпагах и пистолетах, - благодаря войнам Лиги оружием во Франции владеют монашки и старушки! Вас изрубят в фарш, любезный сеньор, - не из любви ко мне, из ненависти к вам и вашему королю-сифилитику, отцу умалишенного сына. - Да вы… вы… - испанец от злости забыл подходящие французские слова. - Ну, что я? - Вы вполне заслужили вашего Генриха Валуа! «Утром бой, а мои офицеры не накрашены!» - прогнусавил Фериа, подражая скрипучему голосу покойного короля. - Чей коронационный меч вы благородно и героически сперли, не так ли, кабальеро? – светски улыбаясь, медовым голосом осведомился Майенн. От такого лестного предположения у герцога Фериа отвисла челюсть, и его породистое лицо испанского гранда (правда, посиневшее от холода) приняло совершенно беспородный, растерянно-глуповатый вид. Шарль Майеннский, довольный выпущенной парфянской стрелой, толкнул плечом своего пегого тяжеловоза лошадь герцогини и дал ему шпоры. Его свита крупной рысью последовала за ним. «А железяка-то у меня. Не Бог весть что, но все-таки это затруднит коронацию. Придется новый заказывать, раскошеливаться, а этот пожиратель чеснока скуп как истинный гасконец», - удержав шарахнувшуюся кобылу, подумала Катрин и мечтательно вздохнула, вообразив, как Беарнец с досады вонзит шпоры в бока своей лошади, которая помчится бешеным галопом и, оступившись на обледенелой дороге, убьется вместе с ним. - Проклятый Боров!.. Прошу простить мою несдержанность, сеньора, - сказал герцог Фериа, обретший наконец дар речи. - Не стесняйтесь, - махнула та опушенной беличьим мехом перчаткой. – Этот Иуда мне не брат. *** Генрих Четвертый, как положено доброму католику, исправно ходил к мессе. За пару дней до коронации он услышал проповедь, которая повергла его в изумление. - Мы все умрем, братья! – патетически воскликнул проповедник – изможденный аскезой пожилой монах, обладавший, однако, резким пронзительным голосом. - Хорошее начало, - поднял брови Генрих. – Давай, святой отец, не разочаруй меня! Я с нетерпением жду продолжения – «Мы все умрем и будем вечно гореть в аду!» - Мы все умрем, братья, и в конце времен предстанем перед последним судом! Горе нам! – немедленно возопил святой отец, не чуя над собой беды. - Я почти угадал, - сквозь зубы буркнул король. - Кто же будет обвинять нас перед Праведным Судией? – интриговал между тем слушателей проповедник. - Нас осудят наши духовники, которым мы не исповедали всех грехов! - Вот сволочи! Нет, чтобы заступиться!.. - Затем осудят нас ангелы-хранители, которые записывали все дела наши с детских лет! - Час от часу не легче! Ангелы-хранители - доносчики? Не ожидал я от них такого коварства. А главное, зачем доносить всеведущему Богу? Чтобы выслужиться? В архангелы метят, что ли? Свитские начали придушенно хихикать. - Но самым грозным обвинителем, который огласит нам наказание и вечное осуждение от Бога в этот великий день Страшного Суда, будет диавол, которого мы слушаем и исполняем его хотения! Король выразительно приподнял вьющуюся рыжевато-русую прядь, прикрывавшую ухо – мол, так ли я услышал? - Вот это новость! Дьявол будет не подсудимым, а прокурором? Отец Лжи будет свидетельствовать? И Господь поверит свидетельству того, кого Он сам же и назвал человекоубийцей? Монах, которого, как видно, подобные мысли не посещали, набрал воздуху в тощую грудь и провозгласил козлетоном: - Горе нам! Что мы будем делать тогда, если смерть и суд застигнут нас неисповеданными и не покаявшимися?! Потерявший терпение король направился к выходу, бросив на ходу маркизу Рамбуйе, отцу однорукого Шарля: - Это уж слишком. Передайте святому отцу, что я недоволен. Седовласый маркиз, известный своими дипломатическими способностями (он, наравне с Дианой Ангулемской и Шико, служил посредником в переговорах между двумя кузенами-королями), по окончании богослужения подошел к монаху и сказал, подсластив выговор светской улыбкой: - Его величество нашел вашу проповедь несколько радикальной. Его величество просит вас смягчить некоторые положения, способные напугать и ввергнуть в уныние добрых христиан, вся вина которых в том, что они не ангелы. Монах, перед внутренним взором коего промелькнула казнь приора Бургуэна, понятливо закивал. - Да! Да, конечно! Как будет благоугодно его величеству, нашему христианнейшему королю Генриху Великому! Я смягчу! Когда на следующее утро Генрих отправился к мессе, проповедник на амвоне при виде его воскликнул: - Мы почти все умрем, братья! Спутники короля взглянули на остолбеневшего сюзерена и убедились, что «застыл как громом пораженный» - никакая не метафора.