Коронация. Часть 2. Гири и кандалы

- Я хочу, чтобы по воскресеньям у самого бедного французского крестьянина в котелке была курица, - изрек король мечтательным тоном. - Какая курица, сир?! Самим бы хоть яиц от той курицы раздобыть! – проворчал Рони, с некоторых пор в беседах с сюзереном усвоивший тон слегка раздраженной терпеливой няньки: «Замаялся я с вами!» - Что ты врешь? – изумился Генрих. - А куропатки? А паштет? - Так это ж представительские расходы, - возразил свежеиспеченный маркиз, - коронация, нельзя же – конечно, пришлось наготовить и паштетов, и куропаток, и трюфелей, и мороженого. А в походе?.. Краюху хлеба с сыром запьешь, бывало, стаканом вина – и весь обед! Да и сыру не всегда удается достать, - листиком салата обмахнешься, и сыт! - Знаю, знаю, меня бранят за то, что не разрешаю поживиться у местных жителей, - вздохнул Генрих, - но поверь, Максимилиан, мне больно видеть страдания моего бедного народа. Как можно отнимать у бедняков последнее? Мои же люди! Мои подданные! Я им отец! И ведь это наши войны разорили Францию. - Не вы их начали, сир. Еще молодой, тридцатипятилетний маркиз де Рони несколько отяжелел, преждевременно обретя облик зрелого мужа; его каштановая шевелюра начала редеть, образуя залысины у висков и открывая огромный лоб мыслителя. Впрочем, у Генриха буйные русые кудри тоже несколько отступили со лба (он полагал, что это из-за каски, и перестал ее надевать), и в них показалась первая седина. Борода и усы у него поседели на несколько лет раньше, в совсем молодом возрасте, за одну ночь. По лицу, обветренному и дочерна загорелому, трудно было сказать, молод король или стар, но большие серо-голубые глаза светились и сияли, как в юности, и движения, точные и быстрые, выдавали искусного наездника, отменного бойца и танцора. Генрих благодаря почти непрерывному ношению доспехов раздался в плечах, но не заматерел ничуть, был все так же узок в талии и бедрах, его загрубелые крупные руки отличались прекрасной формой, - в общем, он привлекал взгляды не миловидностью, как в юные годы, а зрелой мужественной красотой. Когда он ехал верхом, окруженный офицерами и дворянами свиты, узнать короля было легко – и не потому, что норовистый Турок привычно вырывался вперед. - Когда я говорю «наши», я разумею – «мы, аристократы», - пояснил король. – К добру или худу, я до двух лет считал мамой деревенскую женщину, моей первой любовью стала дочь садовника, и я знаю, что мы не лучше их, а во многом хуже. К тому же мне нравится видеть вокруг счастливые, радостные лица. Маркиз де Рони знал, что большинство людей умеет жалеть только своих: своих по крови – ближайшую родню – и своих по плоти – любовников и любовниц. Генрих не притворялся - его действительно расстраивали слезы старухи, у которой солдаты зарезали единственную козу, он от всего сердца вникал в беду крестьянина, чье поле вытоптала конница. Он безропотно возмещал ущерб каждой деревенской тетке, по вине королевских борзых лишившейся курицы или поросенка. Его необъятное сердце трогало всякое горе. Как-то он встал на седло своего коня, чтобы достать с дерева для зареванной пятилетки ее кошку. - Вы что, сир, босоногое детство вспомнили? – выговорил ему потом Крийон. – Я уж было подумал, что вы просто залезете на этот каштан, как мартышка! - Мартышки на пальмы лазают, - беззаботно отмахнулся король. Фамильярная преданность телохранителя ему льстила, поскольку Крийон был не просто признанным храбрецом, но и дворянином безупречной репутации. – Не отбивай хлеб у моей все еще супруги, Луи! Марго, пока мы жили в Нераке, все пыталась обстругать меня до сходства с одним из завитых и надушенных любимчиков ее брата. А я предпочитаю всяким там флердоранжам запах пороха и конского пота, и кудри у меня свои! *** - Я знаю, как быть королем Наварры, похожей на большую деревню, - продолжал Генрих, - и как быть главой великого дома Бурбонов, но как быть королем Франции, я еще только учусь. Я делаю ошибки, но знаешь что, Максимилиан? Много лет назад мой гувернер учил меня стрелять. Мне было шесть лет, я был маленький, тяжелый пистолет лягался как лошадь, отдача просто сбивала меня с ног. Я промахивался и чуть не ревел от обиды. А Бовуар говорил: «Не горячитесь, мой принц, неудачи – это часть процесса. Вы никогда не научитесь, если будете слишком переживать из-за них». Мудрый человек был Бовуар, с благодарностью я вспоминаю этот урок. Неудачи – часть процесса, мой Рони. Вспомни об этом, когда станешь сюринтендантом Франции. - Я бы предпочел стать маршалом, сир, - ответил маркиз с безмятежной подкупающей наглостью. - По-моему, ты мне уже на голову садишься, - задумчиво проговорил Генрих, огладив коня (беседовали они во время утренней конной прогулки короля, при любой занятости пару часов ежедневно проводившего в седле). Маркиз де Рони спокойно выдержал его пронизывающий взгляд. - Я честолюбив, сир, но мое честолюбие равно моей преданности вам. Должен ли я смиренничать, делая вид, что не претендую на положение, отвечающее моим заслугам и дарованиям? - О, Максимилиан, если бы король мог руководствоваться только заслугами и дарованиями!.. Одни претендуют на высокий пост, потому что их предки стояли у трона, другие – потому что это единственное, что предотвратит их мятеж, третьи, как младший Бирон, - требуют отцовских регалий и почестей по наследству, хотя сами ни на что не годны. И получают: ведь герой, павший под моим знаменем, оставил вдову и сирот на мое попечение. У меня голова кругом от всего этого. Я чувствую себя пленником в большей степени, чем когда Жаба удерживала меня в Париже. На моих руках гири, на ногах кандалы. И знаешь еще что? Иногда невозможно исправить пороки того или иного общественного института, не разрушив его до основания. Лютер не помышлял о создании Реформатской Церкви, он лишь хотел очистить Католическую Церковь от скверны, - и ужаснулся последствиям. То же самое касается и государства, мой Рони. Далеко не всегда можно что-то улучшить, не обрушив несущую стену. Приходится приспосабливаться. Маркиз задумчиво кивнул. Кивать, беседуя с королем, отнюдь не полагалось, но наедине с друзьями Генрих не желал быть рабом этикета и подобные вольности поощрял. Кони, не чуя поводьев, сами перешли на шаг. Генрих вскинул голову характерным резким движением, означавшим, что трудное решение обдумано и принято, и ничто не сможет этому помешать. - Ты будешь маршалом, мой Рони, - кто-то же должен тащить по бездорожью груженую телегу, а не гарцевать налегке. Маршалом, сюринтендантом и герцогом.