Коронация. Часть 3

Тамада в дыму табачном – Посмотри, каков я есть! Молодец в бою кулачном – Посмотри, каков я есть! Как посмотришь – так полюбишь, Как полюбишь – подойдешь! (Григол Орбелиани (пер.Н.Заболоцкого)) Для нас, знающих, что в истории доброта – редкая жемчужина, тот, кто добр, едва ли не стоит выше того, кто велик. (Виктор Гюго) Портретист отступил на шаг и, прищурившись, смерил Генриха особым «художническим» взглядом, позволяющим увидеть предмет в целом, как некое цветовое пятно. - Мэтр, почему я в юбке?! – заглянув за мольберт, изумился король. Художник не благоговел перед сильными мира сего, поскольку десятилетиями малевал их каждый день, вместе с любовницами, пажами, конями, собаками, чадами и домочадцами. - Сир, это туника. Я пишу вас в образе Геракла, поражающего гидру. Не переживайте, туника вам идет. У вас красивые ноги. И вообще, вы прекрасно сложены. Античные пропорции, ни унции жира, гармонично развитая мускулатура. Вы могли бы работать натурщиком. - Предпочитаю работать королем, - сквозь зубы процедил Генрих, подозрительно оглядывая свои красивые ноги. В штанах и ботфортах, конечно же, - надеть юбк… тунику и в ней позировать он бы не согласился и за немедленный развод. – Кого я там поражаю? - Гидру, ваше величество. Ручку, пожалуйста, в сторону отведите, вот так, отлично. И глазками вооон в тот угол – ыть! – как будто вы прозреваете светлое будущее нашей милой Франции! - В углу?! Вы на что намекаете, мэтр? Если мне в каждом углу мерещится светлое будущее, мне уже лечиться пора! - Условное будущее условной Франции… Не хотите? Ну, тогда согните ножку в коленочке и попирайте условную гидру. Только сделайте грозное лицо! - Мэтр, я, конечно, не похож на Геракла. Геракл покрупнее был. Но те, кто видел мое грозное лицо, обычно не выживают. И вот что, мэтр: если эта ваша юбка сделает из меня шута, я велю сшить для вас такую же, и вы будете носить ее не снимая. Зимой и летом, во дворец, в церковь, куда угодно. Генрих и вправду внушал страх только тем, кого собирался убить, причем происходило это озарение слишком поздно для бегства. Он походил на волкодава из своих родных Пиренейских гор: пушистая белая шуба – так и хочется погладить, смеющаяся добродушная морда, почти не лает – зачем пугать, беспечный враг – побежденный враг! – а жуткий рык издает за миг до прыжка. Прыгнул, железными челюстями смял позвонки – и минуту спустя вновь помахивает пушистым хвостом и улыбается окровавленной пастью. *** В воскресенье, 27 февраля 1594 года, в три часа ночи, церемонимейстер двора По де Род и дворецкий короля Сюренн построили на паперти Шартрского собора французских и швейцарских гвардейцев. В шесть утра четверо дворян доставили в собор священный сосуд с миром из Мармутье. Прибыли пышно разодетые представители церковного нобилитета, а за ними – представители высшей знати, согласно протоколу облаченные в горностаевые мантии и водрузившие на головы золотые баронские, графские и герцогские короны. Они держались неестественно прямо, чтобы не уронить эти тяжеловесные украшения, и косились друг на друга, и на всех лицах читалось: и у меня такой же дурацкий вид?.. Тем временем помещение собора и улицы заполнялись народом. Наконец епископы Лаонский и Бовезский отправились за королем. Генрих, одетый в коронационную шелковую тунику до пят цвета вишневой мякоти, выглянул в окно, присвистнул и сказал: - Господа, может, я никуда не пойду? По-моему, всем и без меня хорошо. - Ваше величество, поторопитесь, опаздывать – привилегия дам, - укоризненно пробасил маршал Матиньон. В руках он нежно, как младенца, держал сверкающий меч, откованный для коронации, - этому мечу предстояло стать реликвией новой династии. С видом покорности судьбе Генрих позволил облачить себя в далматику и горностаевую мантию. В сопровождении личной охраны, епископов, маршала, канцлера, обер-шталмейстера и кавалеров ордена Святого Духа король направился в собор. Там он принес коронационную присягу на Евангелии. Затем епископ Шартрский помазал его на царство, возложил регалии – вначале меч и шпоры, потом кольцо, скипетр, жезл правосудия – и, наконец, при звуках фанфар и возгласах ликования увенчал короной. Торжественное богослужение король слушал сидя на троне, установленном, по обычаю Карла Великого, прямо на амвоне, и украдкой поправлял тяжелую корону, залихватски съезжавшую набекрень. Народ ликовал, герольды бросали в толпу золотые и серебряные монеты, отчеканенные специально для коронационных торжеств – таки с изображением Геракла. И с девизом, который выбрал сам виновник торжества: «Для добродетели нет непроходимых дорог». - Я имею в виду, что добродетель короля редко следует прямыми путями, - пояснил он, рассматривая эскиз, своему церемонимейстеру По де Роду. – Я хороший человек, но мне никогда не удавалось быть безупречным. - Итак, сир, вот вы и коронованный французский монарх, - шепнул ему Рони, стоявший за спинкой трона. – Осталось вступить в Париж и выгнать испанцев из городов, отданных им Гизами. - Начать да кончить, - желчно буркнул в ответ виновник торжества: корона давила на ухо, от блеска золота и драгоценных камней рябило в глазах, а от звуков фанфар разболелась голова. – Ой, ухо, ухо, ухо! Поправь эту кастрюлю, Максимилиан… Уж лучше бы я стал натурщиком! *** После окончания торжественного приема Генрих был все еще достаточно трезв, чтобы сесть на коня. И уже достаточно пьян, чтобы в сопровождении дюжины всадников конвоя поскакать на Монмартр, показаться своим мятежным подданным, которые на таком расстоянии запросто могли его подстрелить. По счастью, этого не произошло, но седых волос у роялистов прибавилось. Крийон с упреком обратился к Рони: - Почему вы его не удержали, маркиз? - А вы, герцог? – усмехнулся тот. - Я сторожевой пес. Не мое дело докучать хозяину советами, - ответил славный мальтийский рыцарь, простодушно забыв о том, что регулярно нравоучает сюзерена. Маркиз рассмеялся. - Ну, а я, как разумная жена, знаю, когда должен заткнуться. Король не колеблется и не терпит советов, если уже принял решение. Это одна из причин, по которой я занял при нем место Морнэ: заткнуть Морнэ было невозможно. - Но зачем он это делает? Ведь это мальчишество – так рисковать! Я сто раз ему говорил, а он все равно делает это! – с детской обидой в голосе пожаловался Крийон. Маркиз де Рони рассеянно отряхнул иней с гривы своего андалуза. - Наш государь искренне любит своих мятежных подданных, герцог, - ответил он, помолчав. – И вообще – любит людей. Такой ему дан талант от Бога, в числе многих других. И вполне естественно, что он хочет взаимности, хочет нравиться им – ведь безответная любовь хороша в чувствительных романах, а в жизни она выглядит уныло. - Король рисуется? Хочет показать себя? – уточнил Крийон. - Ну, не так примитивно, но да, он хочет показать себя. "Посмотрите, уж чем я не хорош? И какого еще рожна вам надо?" - Действительно, какого рожна?.. Наверное, наш король иногда раздражает вас, маркиз? - Ужасно раздражает, - признался Рони, - но ему присуще Божественное качество – доброта, которой так мало в этом безбожном мире. Ее нет ни у меня, ни у вас, ни у кого из нас – в лучшем случае мы только стараемся не быть несправедливыми. А тот, кто добр, может быть раздражающим – его все равно будут любить. - Сир, вы неосторожны, - позже все же рискнул выразить общее мнение Рони, улучив минуту, когда они с королем остались наедине. - Неосторожен, - улыбнулся Генрих. – Что поделаешь, это привычка. Мою мать, королеву Жанну, я узнал уже будучи достаточно большим, поскольку растили меня другие люди. И я всегда знал, что важен для нее, что все ее честолюбивые замыслы связаны со мной, но... я не знал, нравлюсь ли ей. Я стремился быть первым во всем, но никогда она не смотрела на меня с гордостью. Всегда я был чем-то нехорош: когда в пятнадцать лет я проявил отвагу в своем первом походе, и сам Колиньи превозносил меня до небес, - она разбранила мой вкус и мои манеры; когда профессора Наваррской коллегии хвалили мою превосходную латынь - упрекала в легкомыслии и дурных наклонностях. Позже я понял, что похож на отца, который глубоко ранил ее, так что вся ее любовь обратилась в ненависть. Я не нравился ей, мой Рони. Другие люди не могли скрыть восхищения, а моя мать им отвечала: «У моего сына слишком гибкие принципы, он ветреник и порядком ленив, я не жду от него многого». Все это был очень давно, но привычка вести себя так, словно я все еще говорю ей: «Взгляни на меня, я лучше, чем ты думаешь!» - сохранилась у меня на всю жизнь. - Королева Жанна так тяжело переживала измены вашего отца? – удивился Рони, полагавший, что монархи обязаны быть выше таких пошлостей, как ревность. - Да, очень тяжело. Она была из тех женщин, которые хотят найти в возлюбленном отца и мать, брата и лучшую подругу. Это глупо и безнадежно: никто не согласится принадлежать другому всецело и удовлетворять все его нужды, а любовь – она проходит, Максимилиан. Люди устают друг от друга, а брак еще и сближает больше, чем следует, не оставляя места ни для каких иллюзий. Невозможно поладить с кем-то вдолгую без снисхождения к его немощам, но напрасно ждать снисходительности от человека, охваченного страстью, - он ненасытен и безжалостно требователен. Отец это знал, он был как я – влюбленность не делала его слепым к достоинствам других женщин, он примечал, что эта дама изящна, любезна и красива, а эта – великодушна, добродетельна и умна, а вон та – остроумная, веселая и боевая, с такой не соскучишься, - и, увы, невозможно обладать каждой из них… но к этому надо стремиться! - А если красавица и умна, и добродетельна, и весела? - Таких не встречал, - отрезал король. – Но если подобная особа и существует, законному мужу она тоже наверняка надоела до чертиков. Брак утомителен и тяжел, его основа – терпение, снисходительность и такт. И умение не расползаться как тесто, заполняя собой все. - А как же любовь? – ухмыльнулся Рони. – Не вы ли, сир, на моей памяти столько раз клялись, что жизнь вам не мила без Франсуазы-Коризанды-Габриэль и так далее? - В тот момент это было правдой, - пожал плечами король и, сняв голубую ленту с орденом Святого Духа, бережно положил его на стол. – Любо-овь… Любовь иногда бывает страшно живучей – кажется, что это зловредное самостоятельное живое существо, которое, как таракана, ничем не изведешь… Но в конце концов она проходит, Максимилиан. Спасибо Марго, что она стала непреодолимым препятствием, не то, пожалуй, я бы сдуру повенчался на Габриэль!.. И Генрих устало подпер голову рукой. Мысли о любовнице ввергали его в тоску и недоумение, которое не что иное, как непонимание, приправленное злостью. Габриэль упорно поворачивалась к нему своей детской стороной, а он не желал быть папочкой женщине, с которой спит, - да что он, извращенец, что ли?.. Он еще не дошел до того, чтобы рявкнуть: «Как же ты за... ла! Нет сил, право, нет сил!» - но был близок к этому и строил планы на будущее, в которых Габриэль уже не было места. Она была слишком невзрослой, слишком женственной, слишком сладкой, а много ли пирожных способен съесть взрослый человек? – Одно-два, а потом три дня ничего не захочешь, кроме натертой чесноком краюхи с соленым козьим сыром. Вот его и потянуло на «козий сыр»: красавица Анриэтта д,Антраг была, правда, злюкой, но злюкой остроумной, дерзкой и независимой, что особенно привлекает в женщинах, поскольку встречается редко. Они с Анриэттой еще не сказали друг другу ни одного слова, выходящего за рамки светских любезностей, но Генрих уже понимал – роман между ними состоится, и вечно хнычущая Габриэль, какие бы сцены ревности ни закатывала, не помешает этому. Огромная тоска от взрослого и трезвого осознания, что в жизни много не исправить, и многое всегда будет не таким, как он хотел бы, накрыла его с головой. - В детстве, мой Рони, я думал: вот, меня тиранят мать, адмирал, гувернеры, профессора Наваррской коллегии, тетка Катрин; меня школит и бранит учитель фехтования, учитель танцев, берейтор в манеже. Но я ведь не вечно буду ребенком!.. И что же? – повзрослев, я обнаружил себя связанным запретами и обязательствами, более непреложными, чем приказы Миоссанса и Бовуара. Король Наваррский был менее свободен, чем принц Анри. Так и теперь: я король Франции, я достиг вершины земного могущества, в моих руках мир и война, жизнь и смерть моих подданных - но я стреножен, как конь на выгоне, и свободы у меня куда меньше, чем у патриархального государя-горца, неотличимого от своих вассалов ни по платью, ни по образу жизни. Рони отцепил от него шпагу. Король не обратил на это самоуправство никакого внимания: когда он болел лихорадкой, привязавшейся к нему после перенесенного воспаления легких, верный Максимилиан прогонял слуг и лично исполнял роль сиделки. Король задумчиво взглянул на своего… воспитанника? друга? сподвижника?.. Пожалуй, слово «сподвижник» подходило маркизу де Рони лучше всего. Их история была долгой, Максимилиан повидал своего повелителя во всех видах – плачущим, пьяным, больным, раненым, поседевшим за одну ночь от отчаяния; лукавым политиком, пылким любовником, нежным братом, верным другом, грозным воином, торжествующим победителем… Между ними было место для самых разных чувств, включая раздражение (королю казалось, что Рони как-то слишком много, а Максимилиана бесила влюбчивость повелителя) и ревность: Рони подозрительно косился на всякое новое лицо в окружении Генриха - конкурент?.. не конкурент?.. Связав свою судьбу с судьбой короля, он желал быть не единственным его другом, конечно, но – самым незаменимым. Когда же все это разрослось из ничего, из маленького пажа? Целая жизнь прошла со дня их первой встречи в Париже… *** На следующий день, согласно протоколу коронационных торжеств, Генрих вступил в права главы королевского рыцарского ордена Святого Духа, основанного его предшественником. Отныне он, как и Генрих Валуа, до последнего вздоха носил орденскую голубую ленту с золотым крестом.