Часть 51. Победитель

                                                                                                                  И так сладко рядить                                                                                                                         Победу,                                                                                                              Словно девушку, в                                                                                                                               жемчуга,                                                                                                                   Проходя по дымному следу                                                                                                                   Отступающего врага.

(Николай Гумилев)

Над нами свод небесный ясен —

Куда уж лучшая награда.

Так уходите восвояси,

И даже кланяться не надо!..

(Юрий Левитанский)

Соблюдающий правду и милость найдет жизнь, правду и славу.

(Притч. 21, 23)

Жанна де Сен-Люк не подвела мужа и короля, поручившись перед ними за своего отца. Маршал де Коссе-Бриссак открыл Генриху Новые ворота Парижа. 22 марта 1594 года, в 7 часов утра, Генрих въехал в столицу верхом, в доспехах, но без шлема, в сопровождении капитанов своих гвардейских полков и свитских - Рони, Санси, Миоссанса, Бельгарда, героя дня де Коссе-Бриссака и Сен-Люка, гордого успехом своей миссии. За ним с барабанным боем и развернутыми знаменами шла его победоносная армия. Король направился к собору Парижской Богоматери. Парижане высыпали на улицы, восклицая: «Мир! Мир!» и устилая путь кортежа живыми цветами. Люди, плача, целовали королевского коня, которого жизнь к такому не готовила (по счастью, это был не Турок, а парадный андалуз соловой масти, самого кроткого нрава). Парижане впервые без ненависти, с боязливым любопытством смотрели на ровные шеренги гугенотских аркебузиров и конных латников, а те, в свою очередь, вовсю пушили хвосты, гордясь выправкой и красотой строя. И многие хорошенькие парижанки, с невольной досадой косясь на своих скучных мужей-лавочников, про себя отмечали, что эти обожженные солнцем усатые лица – очень даже ничего. И не только буржуазки, но и дворянки с увитых цветочными гирляндами балконов неистово махали королевским офицерам, пересевшим по такому случаю на холеных парадных коней. И не одна красавица от усердного махания даже уронила платочек. Вровень с шеренгами, бессмысленно вереща от избытка чувств, бежали восторженные мальчишки. Король Наваррский, ставший королем Франции, возвращался хозяином туда, где некогда томился в плену. Разоруженный, взятый в железное кольцо королевской гвардии испанский гарнизон - три тысячи солдат - коченея под сыплющейся снежной крупой, ожидал решения своей участи у ворот Сен-Дени. Его командир герцог Фериа, бледный с прозеленью, шмыгал распухшим носом и до крови кусал губы, собираясь с силами, чтобы умереть как дворянин. Никто из пленных не надеялся на пощаду. Конные гвардейцы Ла Гира – «ездящие мясники» - неподвижно сидели в высоких седлах, как молчаливые ангелы смерти. Горели на солнце  начищенные кирасы, дремали в ножнах тяжелые палаши. Смуглые ястребиные лица были бесстрастны: прикажут рубать – порубаем, было бы из-за чего суетиться и хлопотать лицом! А за крупами рослых боевых коней волновалась многотысячная толпа горожан, готовых выместить на вчерашних союзниках позор своего предательства. Как ликовали некогда парижские буржуа, приветствуя испанцев, так теперь они горели желанием разорвать их в клочья – не надо и конной гвардии, - да не было знака. Свитские втихомолку гадали, захочет ли король омрачить резней день своего триумфа. Совсем ни к чему миловать испанцев, такие сволочи, но… перебить три тысячи безоружных… Из собора королевский кортеж двинулся к воротам Сен-Дени. - Ваше величество, испанцы-то… - не выдержал Крийон. - Чего – испанцы? Пускай проваливают ко всем чертям… в смысле, к Филиппу. Со свернутыми знаменами, поджавши хвосты. Как побитые собаки. - Без выкупа?! – вопросил Рони тоном отчаяния. - С таким лицом – кричи уж прямо «Грабят!», чего стесняться, - хмыкнул король. – Ну, неохота мне трясти за них выкуп, Максимилиан. Да этот сифили… скаред и не заплатит. - Ну, за герцога-то, положим, заплатит, - педантично возразил Сен-Люк, любивший точность, как и положено артиллеристу. Генрих повернулся к нему: - А до тех пор мне с  этим Фериа куртузничать? Ах, дорогой кабальеро, как вы находите парижскую зиму, не мерзнет ли ваша уважаемая задница?.. Да пошел он на ..й!!! Генрих сердито перевел дух и обратился к Коссе-Бриссаку совсем другим тоном: - Маршал, объявите герцогу и его людям от моего имени прощение и свободу.

***

Маршал де Коссе-Бриссак подъехал к герцогу Фериа, снявшему шляпу, и заговорил с ним. Толпа замерла. Никто из стоявших за кавалерийским кордоном не мог разобрать слов, но все вообразили, что приговор объявлен, и латники Ла Гира сию минуту получат роковой приказ. Между тем маршал сказал следующее: -Месье (ишо «светлостью» этого красноносого называть, обойдется!), наш великий и благородный государь поручил мне известить вас о том, что день победы ему угодно сделать днем милости и прощения. Вы свободны. Возвращайтесь на родину. Ворота откроют. До Буржа вас проводит королевский офицер. Личное оружие и личные вещи можете взять с собой. Провиант на дорогу получите. Старшим  офицерам будут оставлены лошади. Фериа, полминуты назад считавший себя покойником, не находя слов, низко поклонился французу. Губы у него дрожали. Коссе-Бриссак, перенесший от надменного союзника немало обид, почувствовал себя отомщенным. Стоявшие поблизости испанские офицеры и солдаты не все, но главное расслышали – и в воздух взлетели три тысячи шляп, а старая площадь буквально взорвалась криками восторга, слезами радости, бурными изъявлениями благодарности, пожеланиями благоденствия и славословиями великодушному французскому монарху. - А не глупо, - задумчиво молвил Крийон, поначалу не одобривший подобную снисходительность. – Какой контраст с Филиппом Испанским, которого великодушным не называл никто и никогда! Конногвардейцы остались бесстрастными, как идолы – им было, собственно, все равно. Толпа какое-то время колебалась между разочарованием и радостью, что король держит свое слово: уж если чужеземцев пощадил, то природным французам тем более нечего бояться, - но в конце концов добрые чувства победили.

***

Генрих отдал поводья своего андалуза оруженосцу и наблюдал за уходом испанцев из открытого окна, выходившего на улицу Сен-Дени. По команде герцога Фериа экспедиционный корпус построился для походного марша и без барабанного боя, с потушенными фитилями и зачехленными знаменами, колонной по четыре двинулся в путь. Офицеры ехали верхом без шляп, кланяясь окну, в котором был виден стройный силуэт короля. Солдаты кричали: «Да здравствует великий и милосердный французский государь!», «Слава христианнейшему королю Генриху Великому!», многие не ограничивались поклонами, а становились на колени. Герцог Фериа миновал ворота последним, как капитан тонущего корабля. Он остановил коня под окном и, держа шляпу в руке, сиплым простуженным голосом, но в самых изысканных выражениях поблагодарил Генриха за то, что тот пощадил его солдат. Король ответил тем легкомысленным шутливым тоном, к которому обыкновенно прибегал, чтобы скрыть свои чувства: - Да-да, хорошо. Рекомендуйте нас нашему царственному брату Филиппу Второму, герцог. Но не возвращайтесь сюда. Сен-Люк, назначенный Генрихом в провожатые, отсалютовал королю шпагой, сверкнул зубами из бороды и поскакал догонять колонну. - Что вы об этом думаете, капитан? – обратился Рони к командиру швейцарских гвардейцев  де Гриссаку. - Думать – это ваше дело, маркиз, а мое – вот! – Гриссак погладил эфес своей длинной рапиры. – Но, знаете, у меня было как-то тяжело на сердце при мысли, что придется перебить этих бедных солдат. - Да, мало веселого – тупить палаши о безоружных, - неожиданно высказался Ла Гир, которого никто не мог заподозрить в мягкосердечии. Генрих снова сел на коня, чтобы посетить Отей-де-Дье и, по традиции французских королей, возложить руки на больных золотухой. Свита, весело переговариваясь, последовала за ним.

***

Как и предсказывала инфанта Наваррская, парижане не поддержали претензий Габриэль на статус валиде-султан и освистали прекрасную идиотку, причем после пышного въезда в Париж к ней намертво приклеился нелестный титул «Королевская шлюха». (Глупый поступок Габриэль оказался роковым: парижане ее возненавидели и до конца ее короткой жизни посвящали бедной красавице исключительно похабные куплеты). Расстроенному этим обстоятельством Генриху, как всегда при очередном обломе в личной жизни, померещилась богоданная супруга. Маргарита покатывалась со смеху и хлопала в ладоши. - Чему радуешься? – вслух огрызнулся законный муж. – Твои дураки, что ли, лучше моих дур? - Похвали меня, Марго, - помолчав, обратился он к ней так, точно она могла услышать и ответить. – Я вошел в Париж, не пролив ни капли крови. Я сдержал свою клятву. А я ведь не лучусь любовью ни к Комитету Шестнадцати, ни к испанцам. Так что это было непросто. *** Гадюку Катрин Монпансье Генрих обыграл в карты, мысленно желая ей отравиться насмерть собственным ядом.

***

- И жреть, и жреть! – сказал король с жутким гасконским акцентом, от которого профессора Наваррской коллегии избавили его еще в детстве. – А еще ангел! Генрих Валуа невозмутимо жевал конфету. - Ну и нервы у тебя, - сказал он, потянувшись за второй. – Это же надо – битый час резался в карты с этой змеюкой Монпансье и даже не попытался ее задушить. Только усы подергивались. Ты знаешь, что когда ты злишься, у тебя дергаются усы? - Не душить змеюк, хотя очень хочется,  я тренировался на твоей сестре и твоей же маме. А сегодня у меня было такое же чувство, как много лет назад, когда умирал твой брат Шарль, - ответил Генрих Четвертый. – Я смотрел на нее и видел, насколько же она сама отлучила себя от благодати Божией.  Насколько в ней нет ни любви, ни сострадания, ни благодарности, ни раскаяния – ничего из того, что связывает нас с Источником жизни. Это зрелище так чудовищно, что не оставляет места для ненависти, только для ужаса и отвращения. Генрих Валуа уронил марципан и сам едва не свалился с кресла. И благо, что все-таки не упал: он был невидим для посторонних, но шум-то производил, вбежала бы охрана. Борзая сука Альда проснулась и залаяла. - Тебе что, было ее жалко? – ошеломленно спросил старший кузен. - Не-ет… - протянул младший. – Это не жалость, это более тягостное и безысходное чувство. Присутствие погибшей души, которая испепелила себя еще при жизни, так что адскому пламени работы уже не осталось. Ведь у нее было все, абсолютно все! Высокое положение, богатство, покладистый муж, могущественная родня. Она даже могла бы считаться красоткой, несмотря на хромоту, если бы не внушала отвращение своей злобностью. - Ты простил ее? - Нет, не могу. Тем более что она и не думает раскаиваться. Я просто решил, что сдержу свое слово – я ведь обещал, что никого не стану преследовать, когда войду в Париж. И я сдержу обещание ради своей чести, несмотря на то, что ее ненависть ко мне, очевидно, угаснет только вместе с ее жизнью.  Она мне омерзительна, но отказаться от мести - в моих силах, поскольку это область выбора, то есть сфера действий, а не чувств. Я предаю ее правому суду Божию. - Ты добрый. - Разве? – скептически усмехнулся кузен. – По-моему, просто наименее буйный по сравнению с остальными. - Нет, ты добрый. Когда я умер, то узнал, что никакие молебны и паломничества не зачтутся тому, у кого злое сердце, - они там просто невидимы. А доброта сама по себе приближает к Богу. Немного помолчав, Генрих Валуа сказал: - Когда мать держала тебя под домашним арестом в Лувре, я наблюдал за тобой – мне было интересно, как тебе удается приобретать сторонников, хотя ты ничего не можешь им дать, ведь в данный момент  у тебя нет ни власти, ни денег. Я думал, что, может, узнаю твой секрет. - И? – заинтересовался младший кузен. - Узнал. Люди были готовы поддерживать тебя, служить тебе, предоставлять в твое распоряжение свои средства и своих слуг только за то, что ты умел пошутить, сказать ласковое слово, утешить, ободрить. А когда Гизы меня держали узником в моем собственном дворце, я думал, что мои гвардейцы, пожалуй, смогут прорваться с боем, если я отдам такой приказ. У Лиги нет таких бойцов, как Крийон, Гриссак и Шико. Но куда прорываться? Убежать к добрым людям? А где они, добрые-то люди?.. И никакое направление бегства, кроме Наварры, не приходило мне в голову. - И правильно. Не было более безопасного места для тебя во французском королевстве, чем мои родовые владения. Генрих Валуа вздохнул. - Мне стыдно за мою жизнь, Анрио. Я ведь был бесполезен. Как эта глупая собака, которая ничего не поймала на охоте, зато задрала овцу, и тебе пришлось платить за нее. Как король – я был бантиком на руле летящего на рифы корабля. Альда принялась чесаться, гулко стуча лапой о мозаичный пол. Глядя на нее, и Генрих Четвертый  задумчиво почесал нос. - Это не так. Лучшей частью наследства, которое я получил от тебя, были твои люди - маршалы Бирон и д,Омон, кардинал Гонди, маркиз Рамбуйе и его сын Шарль, Ла Гиш, Крийон, Шико, Бельгард, Шомберг, Сен-Люк. Они были преданы тебе, потому что ты такой бесполезный?.. А собака действительно глупая, но я ее люблю. Может, и Бог тебя тоже любит, - предположил он. - Ему что, делать нечего?! – повторно уронив, к вящей радости Альды, многострадальную конфету, воскликнул его кузен. *** Катрин де Монпансье умерла вскоре после вступления Генриха Четвертого в Париж. От злобы и ненависти ее разбил удар. Перед смертью она тяжко страдала, но не раскаялась. В ночь ее отнюдь не мирной кончины над Парижем бушевала невиданная гроза. «Прямо в пекло чертяки покойницу поволокли», - шептались парижские кумушки, и этот боязливый шепот послужил эпитафией «фурии Лиги».