Часть 52. Покушение

В неразберихе маршей и атак Была своя закономерность все же: Вот это — друг, А это — смертный враг, И враг в бою Быть должен уничтожен. А в четкости спокойных мирных дней, Ей-Богу же, все во сто раз сложней: У подлости бесшумные шаги, Друзьями маскируются враги... (Юлия Друнина) Придворная шутиха по прозванию Дурочка Матюрина досталась королю в наследство от Генриха Валуа, как и Шико. И, опять же как и Шико, эта особа отнюдь не была дурочкой в медицинском смысле: она была умна, причем настолько, что, выйдя на почетную пенсию при Людовике Тринадцатом, даже написала мемуары. И Шико, и Матюрина поступили в штат королевских  шутов по причинам личного характера. Шико поссорился с могущественным семейством Гизов и вынужден был искать защиты у Генриха Третьего, а Матюрина питала отвращение к браку и обыденной женской судьбе, поэтому выбрала службу придворной шутихи – Plaisante, которая обеспечивала ей свободу, покровительство короля, солидное жалованье и пенсию по старости. Если Шико носил дворянское платье, внешне ничем не выделяясь, то Матюрина щеголяла в экстравагантном наряде древнегреческой амазонки – короткая туника, кожаные доспехи, сандалии, щит и деревянный меч. Придворные дамы шипели, что-де бесстыднице просто нравится сверкать голыми коленками, но сплетен не сочиняли - побаивались ее злого языка. Матюрина могла так отбрить, что неделю проходишь с пунцовыми ушами. Как-то одна из дам, поджав губы, тявкнула: - И чего ты уселась возле меня! Мне неприятно сидеть рядом с дурой! -А вот я, сударыня, нисколько не возражаю против этого, - под общий хохот ответила Матюрина.

***

27 декабря 1594 года Генрих вернулся из Нормандии, куда он ездил, чтобы ускорить бракоразводный процесс Габриэль (по обычаю, она вышла замуж фиктивным браком, прежде чем стать королевской фавориткой). В пять часов пополудни король отправился  навестить возлюбленную в ее особняк на улице Сен-Оноре. Устав от многочасового путешествия верхом и желая размять ноги, он шел пешком в сопровождении принцев крови - Конти и Суассона - и нескольких десятков свитских. Возле дома в эту пеструю толпу  затесался неизвестный юноша в черном, по виду студент, и вместе со всеми зашел в гостиную. Хозяйка дома распорядилась подать легкую закуску и напитки, завязался общий разговор.  Вскоре придворные расступились, пропуская двух депутатов от  пикардийского дворянства, явившихся, чтобы подать королю прошение о финансовой поддержке своей родной провинции, разоренной войной. Один из них, по фамилии Монтиньи, согласно этикету, преклонил колени, протягивая Генриху бумагу. Король наклонился, чтобы поднять его, и вдруг его голова мотнулась от сильного удара. - Матюрина, поганка, тебя пора высечь! Такого и Шико себе не позволял! – выругался  Генрих, вообразив, что шутиха (а кто бы еще посмел?) дала ему затрещину. Он выпрямился, ища глазами потерявшую берега шутиху, чтобы, в свою очередь,  дать ей леща. Но честная Матюрина была ни при чем, ей бы и в голову не пришло колотить кормильца-работодателя. - Сир, у вас кровь… Вы же ранены! – закричал Монтиньи. По подбородку Генриха, марая бороду и жемчужно-серый дублет, ручьем текла кровь. Пикардиец, вскочив на ноги, обвел присутствующих пристальным взглядом и указал на студента: - Короля ранил один из нас – или вы, или я! Но я этого не делал… Господа, задержите этого человека! Юноша в черном растолкал придворных и бросился бежать. - Держи его! – запоздало завопили несколько десятков глоток. - Придурки! …! Дайте же хоть платок! И зеркало, я хочу знать, что у меня с лицом! – рявкнул Генрих. Началась суета. Беременная Габриэль упала в обморок. Для нее побежали за нюхательной солью, а королю все-таки подали кувшин с водой и платок, чтобы обмыть и перевязать рану, и послали за хирургом: нижняя губа была рассечена, требовалось наложить шов. Принесли наконец и зеркало. Генрих поглядел в него и плюнул: - Тьфу! И так-то не Аполлон, а теперь и вовсе на Габсбурга похож! …Пока придворные хлопали глазами, пытаясь понять, что пошло не так и какой ущерб нанесен королю, Матюрина бросилась в погоню. Увидев, что за ним по лестнице мчится разъяренная полуголая амазонка, студент визгливо заорал от ужаса: ему вдруг почудилось, что она… настоящая. Когда же отважная шутиха, поднырнув под его рукой, забежала вперед, преградила ему путь и замахнулась деревянным мечом, которого вполне хватило бы на один удар, - он не нашел ничего лучшего, как зажмуриться и закрыться руками. Тут его и повязали, обыскав и найдя окровавленный нож. Заодно скрутили и Матюрину, которую очнувшиеся телохранители «логично» посчитали  сообщницей убийцы, так как она была известна как ревностная католичка. Допрашивал ее Рони, недавно сделавшийся герцогом Сюлли. Шутиха держалась гордо, как царица амазонок Пентесилея. - Ну, и кто здесь дурак на жаловании? – усмехнулась она. – Ваша светлость, зачем, по-вашему, я поймала этого живопыру, ведь если мы с ним сообщники, мне следовало помочь ему скрыться? Рони, от страха за повелителя временно лишившийся способности соображать, уже немного опомнился и признал справедливость этих доводов. Матюрину освободили. - Прости моих слуг за ревность не по разуму. Я твой должник, дорогая, - невнятно из-за распухшей, как подушка, свежезашитой губы поблагодарил ее бледный и грустный Генрих. – Как же ты не побоялась задержать убийцу? Матюрина фыркнула: - У меня на глазах родного короля как свинью режут, а я буду стоять бояться?.. Да я за вас любого – хоть Папу Римского – что под руку попадет, тем и пере…бу! Потом шутиха всмотрелась в осунувшееся лицо короля и участливо спросила: - Что-то вы невеселы. Больно вам, сир? Зубы-то целы? - Да целы… Шов болит, - пожаловался Генрих, - сильнее, чем рана. Ох, и мясники наши лекари!.. А главное – обидно. За что?! За что?.. Он же так старался быть милосердным и великодушным, он все делал, чтобы заслужить любовь парижан. От обиды на неблагодарных подданных Генрих погрузился в тоску. Оделся в черное, отказался даже от верховой езды, хотя рана позволяла, - несколько недель передвигался по городу только в карете. Такие приступы уныния были присущи его двойственной натуре: Генрих жил так быстро, с такой плотностью событий и чувств, что время от времени, истощив все душевные силы, тоскливо замыкался в себе. Это был его способ прожить непереваренную боль потерь и обид, которая накапливалась где-то внутри. Пугавшие окружение короля периоды грусти и апатии были частью его психического метаболизма. - Таков уж этот народ – народ-ребенок, как сказал однажды мой храбрый Ла Ну, - печально говорил король шумно вздыхающему от сочувствия, как могучий  добродушный коняга, Крийону. – Ребенок несправедлив. Ненавидит добряка учителя и кроткую мачеху, но обожает товарища-ровесника, злого и испорченного мальчишку. Или выдумает гадкую небылицу о безобидном соседе – и сам же в нее поверит… …Преступник - Жан Шатель, девятнадцати лет отроду, сын богатого торговца сукном -  действительно оказался студентом Клермонской коллегии. На допросах он не назвал своих сообщников и подстрекателей, но их личности удалось установить в ходе следствия - это были преподаватели, монахи-иезуиты. Один из них - фактически духовный отец  юного религиозного экстремиста - был повешен по приговору Парижского Парламента, орден иезуитов был изгнан из Франции, а самого Шателя приговорили к квалифицированной казни, которой он и был подвергнут спустя три дня после ареста. Шатель объяснил свое намерение убить короля тем, что, по его мнению, Генрих только для вида принял католичество, в душе оставшись еретиком. В доказательство он привел злополучную, ставшую крылатой фразу Рони насчет Парижа и мессы. - Смотри, Максимилиан, что наделала твоя дурная шутка, которую почему-то приписали мне! – упрекнул Генрих вновь испеченного герцога Сюлли. – А я ведь никогда в жизни не шутил на такие темы! От Агриппы ты, что ли, заразился? Это он у нас ради красного словца зарежет мать и отца… –  Сам не знаю, как я мог ляпнуть такое. Вы все никак не могли решиться, и я хотел облегчить для вас этот выбор. Неудачно получилось. Простите. «Да я-то тебя прощу, вот простят ли меня католики, думающие, что я и вправду так цинично отношусь к вопросам веры», - угрюмо подумал Генрих.