Глава 17. Цветочек (черновик)

Виктор ставил подпись под последним из типовых договоров с инструкторами, кивая на пояснения Анжелы. Юристка как всегда, была безупречна: все пункты о неразглашении методологий согласованы, продления аренды оформлены. — Осталось только обновить доверенность на меня для банка, — Анжела переложила стопку бумаг. — Я заеду за подписью в… Её слова заглушила вибрация мобильного телефона, лежавшего на столе среди разбросанных листов. Деревянная поверхность вздрогнула, издавая глухое, настойчивое жужжание. На экране вспыхнуло имя: «Юля». Виктор машинально отклонил вызов, сделав знак Анжеле: «Сейчас». Но телефон зазвонил снова, немедленно и настойчиво, разрывая размеренную, почти сонную атмосферу кабинета, залитого вечерним солнцем. На этот раз звук был пронзительным, требовательным. Что-то внутри Виктора похолодело. Юля никогда не звонила просто так, а уж в его рабочий час – и подавно. — Это Юля, — тихо сказал он, глядя поверх телефона на Анжелу. Она уже перестала перебирать бумаги. Её всегда такие уверенные пальцы замерли в воздухе, а глаза расширились от беспокойства. Он поднёс трубку к уху и услышал сдавленный чужой голос: — Учитель, мне нужно срочно с тобой встретиться! Можешь приехать? — Где ты? — Его лицо стало сосредоточенным, а в глазах Анжелы мелькнула тревога. — По пути к дому. Он даже не стал спрашивать подробности. По голосу Юли понял, что случилось что-то действительно важное. — Скоро буду. Сиди дома. Никуда не выходи. — Ладонь, сжимавшая телефон, стала влажной. — Нужна помощь? — Анжела беззвучно встала, отодвигая стул без единого скрипа. В её движениях была привычная решимость, но в глубине глаз плескалась та же тревога. — Я разберусь. Но работу оставляю на тебя. — Виктор схватил со спинки стула пиджак и, натягивая его на ходу, вышел из офиса, оставив дверь приоткрытой. Только в машине, когда рёв двигателя заглушил городской гул, он дал волю мыслям, что накатили ледяной волной. Это как-то связано с Анной? Чёрт, они ведь учатся в одной группе! Как он мог забыть об этом? Почему он позволил Юле и дальше, как ни в чём не бывало, ходить в университет, где она каждый день, каждый час сталкивалась с опасностью? Радовало, что Юля была уже на пути к дому: туда русалка в человечьем обличье нагрянуть не могла. Защита Шуры, выкованная перед смертью ценой её последних сил, всё ещё висела невидимым, но непроницаемым щитом. И тогда, на красном свете светофора, перед глазами возник непрошеный болезненно-чёткий образ. День кремации. Прохладный полумрак ритуального зала, запах воска и цветов, тяжёлый и удушливый. Виктор стоял в дверях, не в силах заставить себя подойти ближе. Ася сидела на краю гроба Шуры, свесив ноги и весело ими болтая, что-то напевала себе под нос – бессвязную, бодрую мелодию – и ловко, старательно застёгивала на груди Шуры мелкие перламутровые пуговицы блузки. Та лежала неподвижно, кожа необычайно гладкая, восковая, не намного бледнее, чем при жизни, но с лёгким синюшным отливом. Чистая. Совершенно чистая. Метка, что пожирала её изнутри, исчезла без следа, будто её и не было. Ася закончила с пуговицами, поправила ткань, спрыгнула и, увидев его, улыбнулась. Улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Как она могла так спокойно и беззаботно смотреть на тело? Это тело.

***

Виктор приехал быстро. Юля рассказала ему о луковице и случившемся в университете. — Почему ты только сейчас говоришь мне про угрозы от Анны, которые длятся уже больше недели? Это ведь опасно! — его голос сорвался, в нём прорвалось раздражение, тут же съеденное виной. Он неловко провёл рукой по лицу. — Хотя нет, это я дурак! Мог бы догадаться ещё в тот день, когда нашёл тебя у озера. Я должен был увезти тебя из города ещё тогда. — Всё настолько серьёзно? Может, стоит тогда обратиться в милицию? — Юля кусала пирсинг под губой, её взгляд метнулся к окну. — Хотя что может сделать полиция с лёнго Голубого уровня? Из рассказов Виктора Юля знала, что представители лёнго есть в разных профессиях, в том числе и в милиции, но обычно они Синего уровня, то есть, не слишком-то сильнее её самой, разве что с артефактами. Но один Голубой равен по силе ста Синим. Столько лёнго среди милиционеров есть разве что в мегаполисах, да и то мобилизовать их всех могла лишь угроза уровня стихийного бедствия или теракта. Не на поимку одной девушки, какой бы опасной она ни была. — Ты права. И она действительно опасна, — он сел на стул, скрипнувший под его весом. — Знаешь, у Шуры ведь был не рак. — Что? — Юля замерла. Полотенце выскользнуло из её пальцев и мягко шлёпнулось на пол. — Шура давно искала способы помочь Георгию. Это она нашла информацию о ритуале. Но у неё не было ДНК, да и проклятие Георгия она снять не могла. А вот у тебя были все шансы. Но незадолго до вашего отъезда эта ревнивая истеричка прознала о намерениях Шуры и напала на неё. — Он замолчал, глядя куда-то мимо Юли, в ту точку, где на стене висела фотография Шуры. — Бой двух Голубых… — он качнул головой, коротко усмехнувшись. — Это было нечто! Куда нам до них?! Урон понесли обе, но Шура пострадала сильнее: поймала проклятие. После этого она и отправила вас подальше от опасности, пока ещё могла что-то сделать. — Погоди… Мы переехали, потому что папе предложили хорошую работу в другом городе. Внезапно. Очень выгодно. — А кто поспособствовал? — Шура?! — Юля уставилась на Виктора. Не может быть! Вся их жизнь, новый дом, школа, эта скучная, безопасная провинция — всё это было не удачей, а планом? Побегом? И спровоцировала его… Аня? Та самая Аня, с которой она делила шоколадку и смеялась над глупыми шутками? — Почему Аня дружила со мной? — её голос дрогнул. — А сама как думаешь? Ответ пришёл сам, холодный и неожиданный: чтобы держать врага в поле зрения. Шпионить. Играть. Наслаждаться своей силой и их неведением. — Нам нужно собираться. Неизвестно, что и в какой момент выкинет эта русалка в следующий раз. Это Шура ещё могла с ней потягаться, а мы для неё просто букашки. — Виктор встал, и его тень накрыла Юлю. — Мне очень жаль насчёт универа, дипломов, всего этого. Но жизнь, Юля, она одна. Когда мы воскресим Георгия… вам нельзя будет возвращаться сюда. Лучше скрыться где-нибудь как можно дальше от этого места. Хотя… — он тяжело вздохнул, — хотя и это не даст гарантии, что она вас не найдёт. Пока вы живы и вместе, вы для неё – незаживающая рана. Теперь это война, Юля. И эта сумасшедшая никогда вас не отпустит. Никогда не позволит вам быть счастливыми. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные, как приговор.

***

Вечером того же дня, после обсуждения плана, она собрала вещи. Руки действовали почти автоматически: компактный рюкзак, тёплое термобельё, фонарик с запасными батарейками, бутылка воды, энергетические батончики. Лучшим местом для проведения ритуала Виктор выбрал горы в соседней области, полные дикой, не тронутой цивилизацией магической энергии. В школьные годы Юля с классом часто ходила в походы и ночевать в палатке ей уже доводилось, но в этот раз ей предполагалось делать это в одиночестве. Юля очень волновалась. Справится ли она? Ведь если что-то пойдёт не так, она рискует не только потерять Георгия навсегда, но и расстаться с силами, а может и жизнью. Виктор обещал помочь с подготовкой, но в само́м ритуале он участвовать не мог. «Лёнго может провести подобное только раз в жизни», — сказал он, глядя куда-то в сторону. Это означало, что свою попытку он уже потратил. А она-то всё гадала, откуда он столько всего знает о воскрешении. Интересно, кого он пытался вернуть? Получилось ли? Но Юля не лезла в чужую личную жизнь. Рано утром, когда город ещё спал в сизой предрассветной дымке, Виктор заехал за ней на своей машине. Они ехали почти молча. Звук двигателя, свист ветра в щели — вот и вся музыка их пути. Юля сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу. Горы встретили их молчаливым, величавым равнодушием. Девять часов пути стёрли границу между «здесь» и «там», превратили тревогу в однообразное фоновое нытье. Ландшафт за окном менялся от равнин к холмам, а потом и к тёмно-синим зубчатым силуэтам на горизонте. Воздух, сначала спёртый и пахнущий бензином, стал чистым, холодным, обжигающе острым. Наконец они были на месте. Дальше – пешком. Ноги вязли в рыхлом горном грунте, цеплялись за корни, спотыкались о камни. Виктор шёл впереди, его взгляд скользил не по тропе, а по невидимым глазу линиям силы, по течению энергии. Они блуждали, поднимались выше, и с каждым шагом воздух становился гуще, звонче. Давление на барабанные перепонки нарастало – не физическое, а магическое. Наконец он остановился перед, казалось бы, совершенно обычным скальным выступом, поросшим мхом и хрупким горным шиповником. — Здесь, — сказал он просто. И провёл рукой по камню. Камень дрогнул, задрожал, как поверхность воды, и расступился, открыв чёрный, поглощающий свет зев. Оттуда пахнуло сыростью, вековой пылью и чем-то ещё – озоном после грозы, статическим электричеством. Пещера внутри оказалась небольшой, но высокой. Свод уходил в темноту. Виктор помог Юле установить маленькую палатку на ровной площадке в центре, которая внутри пещеры казалась инородным телом – ярко-оранжевым пятном в мире серого камня и вечной тени. — Здесь будет теплее, — объяснил он. — И никакой ветер, никакой дождь не достанут. Энергия сконцентрирована здесь, как в котле. Юля сидела на свёрнутом спальнике, обхватив колени, и смотрела, как Виктор устанавливает фонари на неровном полу. Вспыхнувший свет от них отбросил на стены гигантские прыгающие тени. — Я подготовил тебе еду с высоким содержанием энергии. Не магической, к сожалению. Шоколад, орехи, сухофрукты. И вода. Обезвоживание ослабляет концентрацию. — Виктор протянул ей рюкзак. — Поешь заранее, потому что ритуал прерывать нельзя. Он говорил о практических вещах, но его глаза выдавали беспокойство. Юля кивала, машинально проводя пальцами по футляру от скрипки, внутри которого вместо инструмента лежало всё необходимое для ритуала. Кожа на ладонях казалась чужой – сухой, слегка дрожащей. — Спасибо, — прошептала она, принимая тяжёлый рюкзак. Свою, более просторную палатку, Виктор разбил метров за пятьдесят от входа, за прикрытием крупных валунов. — Я буду рядом. Совсем рядом. Но не внутри. Моё присутствие может исказить процесс. — Он похлопал её по плечу. — Ты справишься, Юля. В тебе есть и сила Шуры, и её упрямство. И любовь Георгия. Этого хватит. Он ушёл, и его фонарь вскоре растворился в густеющих сумерках. Юля осталась одна. В давящей тишине пещеры Юля слышала, как стучит её собственное сердце, как шуршит одежда, когда она двигается. Темнота за стенами палатки казалась живой, дышащей. Воздух пах сыростью, мхом и чем-то металлическим – запахом магических потоков, струящихся по невидимым жилам горы. Она чувствовала их кожей: лёгкое покалывание на тыльной стороне ладоней, едва уловимое биение в висках. Фонари, расставленные по периметру, выхватывали из мрака неровные стены и трещину в полу – чёрную, узкую, уходящую в недра. Часы тянулись мучительно медленно. Юля разожгла маленькую газовую горелку, чтобы согреть пальцы. Огонь танцевал, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на извивающихся существ. Она обняла колени и попыталась думать не о страхе, не о тьме за спиной, не о полных ненависти глазах Анны где-то далеко, в мире людей. Она думала о Георгии. О его голосе, смехе. И о том, что через несколько часов она или подарит ему этот смех снова, или навсегда похоронит последнее его эхо. В одиннадцать тридцать Юля начала готовиться. Достала из футляра куклу с волосами Георгия. Волосы были пепельными, почти белыми, и сейчас, при свете фонаря, казались живыми. Сосуд с душой был тёплым на ощупь, как будто в нём билось крошечное сердце. Луковица тюльпана выглядела бы непримечательно, если бы от неё не исходило мягкое голубоватое свечение. Ровно в полночь дрожащими руками она опустила все три предмета в трещину в полу – чёрную, уходящую в непроглядную глубину. Руки Юли были холодными и чуть влажными. Она стояла на коленях перед расселиной, и каждый её вдох отдавался в ушах гулом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок страха. «Справлюсь ли?» — Этот вопрос бился в висках в такт учащённому сердцебиению. Она с силой сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль прояснила мысли. Выбора нет. Земля, которую Юля накопала снаружи заранее, а теперь засыпала сверху, была холодной и зернистой. Она утрамбовала её ладонями, чувствуя, как под пальцами что-то пульсирует. Теперь всё, что осталось от Георгия, было здесь, под тонким слоем камня и почвы. Затем взяла ритуальный нож – серебряный, с рукоятью из чёрного дерева. Лезвие блеснуло в свете фонаря. Глубоко вдохнула и одним резким движением провела по ладони. Боль была острой, чистой. Тёплая кровь тут же выступила тёмно-алой струйкой, потекла по линиям жизни и судьбы на ладони, капля за каплей падая на землю. Каждая капля впитывалась мгновенно, оставляя после себя лёгкое шипение и запах железа и озона. Пора. Она приложила нож к ране плоской стороной, и та тут же затянулась. Теперь до самого рассвета Юле предстояло напитывать цветок магией, которую она извлекала, как умела – игрой. Юля прижала инструмент к подбородку, ощутила его вес, его форму – якорь в этом бушующем море страха. Смычок дрогнул в пальцах. Закрыла глаза, отбросила всё: пещеру, горы, Анну, свою дрожь. Осталась только музыка. Первые ноты прозвучали неуверенно, дрожаще. Она боялась ошибиться, сфальшивить. Но постепенно музыка обрела форму. Это была не сложная пьеса, а простой повторяющийся мотив. Земля в трещине дрогнула. Сначала это было едва заметное движение: из-под земли показался крошечный росток, пробивающий тёмный грунт – бледно-зелёный, хрупкий. Он рос на глазах, вытягиваясь, набирая силу. Юля затаила дыхание, но пальцы не остановились. Звук лился, а росток тянулся к свету фонаря, к музыке, становясь крепче, толще. Через час это был уже стебель, а на его макушке красовался плотно сжатый бутон. Но цена росла вместе с цветком. Играть становилось всё тяжелее. Извлекать из себя магию в таком сильном месте было не слишком сложно: всё вокруг поддерживало её, но банальную физическую усталость никто не отменял. Сначала заболели плечи. В руках поселилась жгучая тяжесть. Пальцы, зажимавшие гриф, немели от напряжения, их сводила судорога, локоть болел. Юля заставила себя дышать ровно, не прерывая игры. Каждый взмах смычка требовал усилия. Скрипка, обычно такая лёгкая, теперь казалась сделанной из свинца. Тюльпан всё рос, увеличивался в размерах, становился крепче с каждой минутой вливаемой в него магии. Юля уже не извлекала её из себя – она стала лишь проводником, по которому энергия горы текла в этот хрупкий цветок. Его стебель утолщался, а бутон набухал, становясь размером с футбольный мяч. Юля играла, стиснув зубы, глотая солёный привкус пота на губах, чувствовала, как сила вытягивается из неё, словно вода из губки, медленно и мучительно. Ощущение было странным и пугающим. В груди образовалась пустота, холодная и расширяющаяся. Секундная заминка, и цветок замер, перестал расти. Нет-нет-нет! Она заиграла яростнее, отчаяннее. Бутон ожил, но теперь рост шёл медленнее. Цветок уже был выше её, толстая ножка покрыта лёгким пушком, который светился в темноте мягким перламутром. Бутон достиг размера арбуза, его лепестки всё ещё были плотно сжаты. Играть становилось невыносимо трудно. Каждая нота была преодолением, каждый звук вырывался с усилием, теряя чистоту, становясь хриплым и рваным. С каждой минутой пальцы дрожали всё сильнее и Юля уговаривала себя продержаться ещё немного, а потом ещё и ещё. Нельзя останавливаться! Если процесс прервётся, второго шанса уже не будет. Прошло ещё два часа. Боль стала постоянным спутником – пульсирующая в висках, ноющая в спине, режущая в натруженных пальцах. Ножка цветка перестала расти вверх, а только утолщалась, чтобы удержать огромный красный бутон, который всё не желал распускаться. Нельзя останавливаться. Нельзя. Он там. Он ждёт. Рассвет был уже близко. Через узкий вход пещеры Юля видела, как чёрное небо начинает синеть по краям. Ещё немного. Просто ещё немного. Она уговаривала себя, как загнанное животное: ещё пять минут. Ещё одну мелодию. Но тело предавало. Силы Юли стремительно иссякали. Рука дрогнула – смычок скользнул, издав пронзительный, фальшивый визг. Цветок мгновенно отреагировал. Стебель содрогнулся, огромный бутон поник, яркий цвет поблёк, будто тронутый морозом. В сердце Юли вонзился ледяной шип паники. — Нет! — её хриплый крик эхом отозвался в пещере. — Нет-нет-нет! Этот страх, отчаянный и животный, мобилизовал последние резервы. Она впилась пальцами в гриф, вжала скрипку в плечо так, что кость заболела. Музыка полилась снова, яростная, неистовая, полная боли и мольбы. Цветок выпрямился, но силы Юли были на исходе. В ушах зазвенело. Из носа потекла тёплая липкая струйка. Она ощутила её вкус на губах – железный, солёный. Кровь. Ещё одна струйка скатилась по подбородку, затекла за ворот чёрной водолазки, оставила зудящий след на коже и капли на деке. Нужно продержаться, только продержаться, пожалуйста! Сквозь вход пещеры пробивались первые неуверенные лучи. Оставались минуты. И тогда порвалась струна. Резкий звук, похожий на стон, эхом разнёсся по пещере, отражаясь от стен, – и тишина. Юля замерла, глядя на болтающийся усик. Бутон дрогнул, сильный цветок начал медленно чахнуть и клониться к земле. — Нет! — крик был хриплым, сорванным. — Нет, пожалуйста, нет! Она бросила скрипку, упала на колени перед цветком. Бутон медленно умирал, теряя цвет, листья тускнели и скрючивались. Мир рушился. В голове пронеслось: «Всё кончено. Я проиграла. Он умрёт навсегда».

***

Снаружи, у своей палатки, Виктор услышал, как музыка оборвалась, а потом воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом кустов неподалёку, среди которых пробежала лиса. Он вскочил, сделал шаг к пещере, но остановился, замер, затаив дыхание. Его пальцы сжались в кулаки. Он не мог войти. Не имел права. Только смотрел на розовеющую полоску неба на горизонте и молился Красному и Оранжевым, чтобы внутри той тёмной пещеры всё закончилось хорошо.

***

Нет! Всё не могло закончиться так, за несколько минут до конца! Юля не могла проиграть! Отчаяние перехлестнуло через край, смыв последние барьеры. Скрипка с порванной струной была бесполезна. Из глубин памяти всплыла песня. «Нарисую цветочек о том, что я вижу…» Она откинула голову, глотнула липкий от крови воздух и отчаянно запела. «Что я чувствую, может быть даже ворую» Губы пересохли. Голос срывался, был непрофессиональным, хриплым от усталости и слёз, но в нём была вся её душа, вся ярость и вся надежда. Оставалось только то, что было с ней всегда, с самого детства, даже до скрипки – голос. Она пела, вкладывая в каждый слог последние остатки сил, выжимала себя досуха. Пальцы впивались в землю у основания стебля, ногти ломались о камень. «Посажу его в камень из бывшей разлуки На горе из печали, тоски и крапивы» Бутон дрогнул, выпрямился, засветился изнутри тёплым алым светом, будто в нём билось сердце. Лепестки затрепетали. «Буду долго растить и ухаживать нежно…» Она пела, чувствуя, как слёзы смешиваются с кровью на лице. Память подсказывала следующие строки, голос крепчал, обретал силу, которую черпал из последнего резерва души. «И с надеждой, что всё вокруг перевернётся-а-а-а И с уверенностью… Загадаю мальчишку!» Небо снаружи стало алеть. Когда прозвучала последняя строчка, лучи солнца пронзили темноту пещеры, упали прямо на огромный цветок. И тюльпан распустился. Медленно, постепенно, величественно. Лепестки были алыми, как её кровь, с бархатистой текстурой, испещрённой золотыми прожилками. Из сердцевины исходило мягкое сияние, и в нём угадывалась форма – человеческая, маленькая, свёрнутая калачиком. Всё напряжение, вся боль, весь страх вышли разом, оставив после себя пустоту, звон в ушах и абсолютное, всепоглощающее изнеможение. Юля замерла, задыхаясь. Цветок стоял перед ней, излучая сладковатый запах и тепло, прекрасный и пугающий. Она потянулась к нему рукой, но мир вдруг накренился и поплыл. Темнота подступила с краёв зрения, сжалась в туннель, в конце которого мерцал свет распустившегося цветка и силуэт человека в его сердцевине. Ноги подкосились. Она соскользнула по шершавой стене пещеры на холодный каменный пол. Голова ударилась о камень, но боли она уже не ощутила. Последнее, что она успела почувствовать, прежде чем тьма накрыла с головой, – тихую, безудержную волну облегчения. В глубине пещеры, у основания гигантского тюльпана, Юля лежала без сознания, бледная как смерть, но на губах у неё играла слабая, почти невидимая улыбка. Цветок над ней тихо покачивался, словно дыша, и в его ритме угадывалось биение сердца.