Глава 18. Беззаботные деньки (черновик)

Георгий будто парил в невесомости. Вокруг – лишь абсолютное ничего. Темнота. Но вдруг откуда-то издалека, словно из-под толщи воды донёсся звук. Мелодичный, знакомый. Скрипка. Звук всё нарастал и приближался, становился громче и отчётливее. Наполнял его силой. Манил. Но откуда здесь звук? И где это «здесь»? Последнее, что помнил Георгий – это как он таял в тёплых объятиях Юли. А потом – пустота. Это и есть смерть? А Александра тоже тут? А его семья? Он пошевелился и почувствовал, как что-то сжимает его со всех сторон, обволакивает, будто кокон. Погодите, разве он мог что-то чувствовать? Затем он увидел свет. Едва-едва брезжащий сквозь плотную оболочку. Постепенно, очень медленно свет нарастал, но не слепил. А звук стал более резким, дёрганным и нервным. Когда звук сбивался, Георгию становилось необъяснимо больно. Он даже не мог понять, где именно. Но это было всего на миг, а затем, к его облегчению, мелодия выравнивалась. Резкий, скрежещущий звук, и мелодия оборвалась. Боль хлынула с новой силой. Ему хотелось сжаться в комочек, лишь бы её не чувствовать. Голова кружилась, сознание куда-то уплывало. — Нет! — раздался хриплый приглушённый крик откуда-то снаружи. — Нет, пожалуйста, нет! А затем кто-то снаружи запел, и боль отступила. Женский голос. Неуверенный, сбивающийся. Такой знакомый. Юля. Почему она здесь? Юля! Свет снаружи стал ярче, и сквозь красную оболочку он увидел её. Она прижималась к каменной стене и пела будто из последних сил. Юля, настоящая! Ему так хотелось дотронуться до неё. Только теперь он обнаружил, что находится как будто бы внутри гигантского цветка. Посмотрел на свои руки. У него есть руки! Крохотные правда, как у младенца. И ноги! У него есть тело! Он может дышать, чувствовать! А там, снаружи – Юля! Но… её лицо и руки в крови, а сама она еле держится. Нахлынула паника. Ему хотелось к ней. Прогрызть лепестки и выбраться наружу. Но зубов у него не оказалось. Тогда он принялся изо всех сил царапать лепестки, но это доставляло физическую боль, будто цветок являлся частью его тела. Так оно и было: его пуповина соединялась с пестиком. Снаружи стало совсем светло, а песня стихла. Лепестки начали неспешно раскрываться, а Юля медленно скатилась на пол. Превозмогая боль, Георгий стал раскачивать цветок, пытаясь пригнуть его пониже к земле. Ещё немного. Скоро он сможет добраться до любимой. Осталось меньше метра и он уже перевалился через край, как его поймали чьи-то руки и потянули обратно. Нет! Там же Юля. Ему нужно к ней! Он пинался и брыкался, и в какой-то момент даже смог укусить руку: у него уже вылезли первые зубы. — Что ты творишь, безумец?! — прикрикнул кто-то. — Тебе нельзя покидать цветок, ты должен питаться от него и набираться сил. Сил действительно не хватало. Георгий хотел ударить удерживающего его мужчину, вырваться. Но ему оставалось только залезть обратно в цветок, где он сразу почувствовал себя лучше. Мужчина подошёл к лежащей на земле Юле. Да как он смеет её трогать?! А это что, верёвки? Он её связывает?! Подкатила новая волна ярости. Этот мужчина обвязывал Юлю тонкими верёвками, прикасался к ней. К его Юле! Верёвки засветились синим, а Юля, кажется, стала дышать ровнее. Он ей помогает. Только когда Георгий успокоился, он узнал мужчину. Виктор – друг Александры. Всё в порядке, Юля в безопасности. Но Юля не просыпалась целый день. Цветок, отдав силу, завял и вот-вот засохнет. Георгий всё ещё оставался связанным с ним пуповиной, но и она скоро отвалится. На вид его новому телу было года два. Он мог ходить и не очень внятно разговаривать, но предпочитал общаться с Виктором на языке лёнго. Виктор рассказал, что произошло за почти год его отсутствия. Значит, Анна не умерла, и тогда, в университете, действительно была она. Значит, она мстит ему за предательство. Что ж, он готов столкнуться с последствиями своей ошибки даже через двести лет. Только бы найти способ не втягивать в это Юлю.

***

Юля проснулась в своей палатке, но не могла вспомнить, как в ней оказалась. Снаружи стоял полумрак, отчего трудно было угадать время суток. Сколько она проспала? Последние воспоминания бурным потоком пробирались в голову. Гигантский тюльпан, порванная струна, песня, младенец… Георгий! Юля резко дёрнулась, отчего у неё под боком зашевелилось что-то тёплое. Она опустила глаза и наткнулась на ребёнка. Светлые волосы пепельного оттенка, такие же, как у той тряпичной куклы. И пронзительные серые глаза, уставившиеся на неё с недоверием и восторгом. — Гоша? — Юля не верила своим глазам. — Юля! — воскликнул нежный детский голосок. Маленькие ручки потянулись к ней, и Юля крепко прижала к груди этот тёплый комочек. Все чувства накрыли разом: неверие, облегчение, радость, гордость. Она справилась! Георгий жив, рядом! На глаза выступили слёзы, и она не стала их сдерживать.

***

Вместе с ней разрыдался и Георгий. Он так долго, бесконечно долго сдерживал чувства, что те накрыли его лавиной. Слёзы, которых у него не было два века, теперь было не остановить. Он жив! Не просто существует, не эфемерный призрак, он – человек! Он мог жить по-настоящему! Ощущать прикосновения, тепло или холод, запахи и вкусы. А рядом была Юля. Что ещё нужно для счастья? Только… поскорее вырасти. Когда слёзы высохли, они ещё долго лежали в обнимку. Как же приятно чувствовать живое тепло её тела, её запах, текстуру одежды и гладкость кожи. Георгию стало любопытно, какие на ощупь её дреды, и он протянул руку. Шершавые, немного колючие. Юля улыбнулась и чмокнула его в лоб. Как нежные цветы отращивают колючки для защиты, так и эта девушка добровольно покрывается шипами. Бронёй из грубой ткани и металлических заклёпок. Как Александра когда-то. Но Александра действительно защищалась от мира, от которого когда-то пострадала, а Юля просто слепо подражает ей. Но ей больше не нужно защищаться: скоро он станет сильным и крепким и сможет о ней позаботиться. Ради его возвращения она обучилась магии, спустилась на дно озера, добыла редкие ингредиенты и всю ночь до изнеможения играла на скрипке. Теперь он должен защитить её. От Анны и от себя. В животе заурчало. Впервые за два века он почувствовал голод: раньше у него не было тела, а потом он питался энергией цветка. Он уже давно отвык от настоящей еды. Юля приподнялась, накинула ветровку и стала обуваться. — Во что же тебя одеть? — она почесала затылок. — Я как-то не предусмотрела это. Не успел Георгий ответить, как она уже выскользнула из палатки. По словам Виктора, в горах он будет расти быстро: каждый день прибавлять по году, пока не достигнет своего прежнего возраста. А значит, нет смысла покупать столько одежды. — Придётся тебе, дружище, пока посидеть в одеяле. — Юля вернулась, укутала его и вынесла из пещеры наружу, где у костра уже сидел Виктор и что-то варил в котелке. Пахло… странно. Не противно, нет. Просто непривычно. — Хочешь пить? Георгий кивнул: в горле действительно пересохло. Юля села на камень перед костром и устроила его к себе на колени, а затем протянула пластиковый стаканчик с водой. Георгий уже забыл, как это делается, с непривычки хлебнул слишком много. Прохладный поток резко хлынул в горло, отчего его сжало спазмом, выталкивая воду обратно. По подбородку и шее, на одеяло. Он закашлялся. Вода такая… холодная? Мокрая. Он давно забыл это ощущение. Ещё и это детское тело такое непослушное! Однозначно, нужно поскорее вырасти. Но Юлю это вовсе не смутило. Она вытерла его подбородок и аккуратно подставила стаканчик к его губам, потихоньку наклоняя. Теперь он глотал медленнее, маленькими порциями. Виктор стал раскладывать по металлическим чашкам дымящуюся кашу из котелка, а затем достал из пакета какие-то баночки и протянул Юле. — Он ещё ничего не ел, поэтому лучше начать с этого. — Виктор, ты мой спаситель! Что б я без тебя делала? — Морила ребёнка голодом? — засмеялся тот в ответ. Георгий нахмурился. Он не ребёнок! Но лучше уж детское тело, чем никакого. Юля зачерпнула ложечкой из баночки что-то жёлтое и непонятной консистенции. Его губы скривились против воли. — Что? Это яблочное пюре. Очень вкусно, между прочим. — В доказательство Юля сама съела первую ложку. Зачерпнула ещё и поднесла к его рту. — Скажи «а-а». Оказалось и правда вкусно, тело отреагировало удовольствием и появился аппетит. Он потянулся за второй ложкой, а потом и сам не заметил, как съел всю баночку. — А где моя скрипка? Я её не чувствую. — спохватилась Юля. — И сколько я проспала? — Почти сутки. Ритуал тебя сильно истощил, но, к счастью, твоё духовное тело не пострадало. — Виктор протянул футляр. Юля посмотрела на болтающуюся жилу, в чёрных глазах промелькнула смесь тоски и вины, но быстро исчезла, оставляя лишь озадаченность. — Я не знаю, где взять магические струны для духовной скрипки. Вряд ли сюда подойдут обычные синтетические. — Если ты впустишь её в себя, — объяснял Виктор, — струна постепенно срастётся, но останется шрам. Это временное решение. Для обычной игры сойдёт, но если снова перенапряжёшься, она не выдержит. Восстановление потребует много энергии, но благо, мы в горах, где её в достатке. Мы всё равно тут примерно на три недели, так что постарайся максимально набраться сил. Ежедневная йога и медитация – обязательны! — Да, Учитель. — Георгия тоже касается. Да, конечно, он будет обучаться магии. Теперь никакие кристаллы не сдерживают его силу, он обязан вернуть Синий уровень. Ближе к обеду началась настоящая летняя жара. Георгий скинул одеялко и потопал босыми ногами по тёплым выпуклым камням. Гравий впивался в нежные детские ступни. Солнце приятно грело кожу, а лёгкий ветерок охлаждал, покрывая мурашками, заставляя тонкие волоски на теле вставать дыбом. Без одежды ему не привыкать: призраки её не носят. А вот тактильные ощущения были им давно забыты, а оттого казались ещё ярче, острее. Они с Юлей гуляли вокруг лагеря, собирали букеты из цветов и трав. Сладкие и горькие, терпкие и нежные, гладкие и сочные на ощупь или бархатистые. Георгий перетрогал и перенюхал их все. Ему хотелось вдыхать этот мир полной грудью. Впереди послышался шум горной речушки, и Георгий, не раздумывая, кинулся к ней. Сначала аккуратно потрогал воду ножкой – холодная. Потом зашёл по-щиколотку и глубже. Юля поспешила следом прямо в одежде: коротких джинсовых шортах и чёрной майке, едва успела подхватить его, когда он подскользнулся на камнях, а бурлящий поток начал сносить вниз по течению. Голова закружилась. Но Георгий был счастлив! Он жил по-настоящему! Они вылезли из воды, покрытые гусиной кожей и стуча зубами, с весёлым смехом, а потом грелись на солнце. Потом снова плескались в воде и снова сохли. На закате, когда они с Юлей сидели у той самой речки, из зарослей кустов появилась лиса. Рыжая, ухоженная, с густым мехом, который хотелось потрогать, и умным оценивающим взглядом. Она остановилась на краю поляны и смотрела прямо на них, не шелохнувшись. Они оба замерли, боясь спугнуть дивное видение. Лиса смотрела на Георгия так внимательно, заглядывая в его глаза, будто в самую душу. Затем махнула пушистым хвостом и скрылась.

***

Первые дни после пробуждения Юли были похожи на сон. Гоша не отходил от неё ни на шаг, а ночью засыпал, уткнувшись холодным носиком в её шею, под мерный стук её сердца. Юля поднимала его на руки и кружила, щекотала, целовала в пухлые щёчки и в макушку, пахнущую солнцем. Она обнимала его так часто, словно боялась, что он растворится, если она хоть на миг выпустит его из рук. Он был её чудом, таким милым мальчиком! Им обоим было хорошо в этом тактильном мирке. Юля заплетала ему отрастающие светлые волосы в смешной и косматый хвостик, купала в речке, помогала осваиваться в новом для него мире. В этот короткий, безмятежный период каждый день к ним приходила лиса. Сначала наблюдала издали, но постепенно стала подходить всё ближе. И тогда Гоша, не задумываясь, медленно протянул руку к лепёшке из запасов, отломил кусочек и так же медленно положил его на камень между ними. Лиса пошевелила острым носом. Её чёрные бусины глаз были прикованы к Георгию. Потом она сделала несколько неслышных шагов вперёд, грациозно и настороженно. Схватила лакомый кусочек и отскочила назад. Но не убежала. Она приходила снова и снова. Гоша ничего не говорил, просто сидел неподвижно, а его маленькая ручка с едой была вытянута в жесте, не несущем угрозы. На седьмой день лиса позволила ему погладить себя по спине с удивительно густым мехом. Юля наблюдала за этим ритуалом с затаённым дыханием и лёгкой, необъяснимой горечью. Потому что к ней лиса не подходила никогда. Стоило Юле попытаться сделать шаг или протянуть руку, в глазах зверя вспыхивала искорка предостережения, и она отступала в тень. Она принимала дары только из рук Гоши и терпела только его прикосновения. Но всё равно картина была очень умилительной! Георгий рос с ошеломляющей скоростью, подпитываемый древней энергией гор. Через неделю он был уже похож на первоклассника. Он начал чётко говорить, но по-прежнему часто молчал, просто наблюдая за Юлей широко открытыми глазами, впитывая каждое её движение. Виктор поделился с ним своей одеждой, которую пришлось сильно подворачивать. Тогда же Виктор начал обучать Георгия магии, и Юля тоже вернулась к тренировкам. Струна её скрипки срослась, но Юля старалась играть бережно. Лиса стала их молчаливым спутником на несколько дней, появляясь в тихие вечерние часы. А потом, когда Георгий начал стремительно тянуться вверх, а его тело теряло детскую мягкость, она исчезла. Перестала приходить совсем, будто её миссия наблюдения была завершена. Юле хотелось замедлить время, подольше насладиться его детством. Она даже предлагала покинуть горы досрочно. Она бы справилась с маленьким Гошей благодаря опыту, полученному с двумя младшими братьями. Но она забыла, что на самом деле Георгий был взрослым в теле ребёнка и ему-то как раз хотелось поскорее вернуться в прежнее состояние. Уже через пару недель Гоша был похож на подростка лет четырнадцати: высокий, угловатый, с проступающей мускулатурой. И именно тогда всё изменилось. Юля проснулась от непривычной тяжести на груди и тепла, исходящего от большого, почти взрослого тела. Рядом, положив голову ей на плечо, спал не мальчик, а юноша. Дыхание его было глубоким, грудным, обжигающим её кожу. Длинные пепельные волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на заострившиеся скулы, потерявшие детскую округлость. Губы, чуть приоткрытые, были уже совсем не пухлыми, а чёткими, с мягким изгибом. И сквозь тонкую ткань его рубашки из старых запасов Виктора, которая раньше болталась на нём, как на вешалке, явственно проступали контуры плеч, ключиц, рёбер. А его рука – уже не детская ладошка, а кисть с чёткими костяшками и длинными пальцами – лежала у неё на талии. Тепло его тела через тонкую ткань её майки и его рубашки казалось обжигающим. В животе ёкнуло что-то горячее и запретное. По щекам разлился жар. Острая и леденящая паника вонзилась ей под рёбра. Всё внутри Юли сжалось и тут же расплавилось от противоречивых волн: умиление: «Он так беззащитно спит. Как ребёнок», паника: «Он НЕ ребёнок. Он почти взрослый мужчина в моей палатке. В моей постели», предательский физиологический отклик и мгновенный яростный стыд: «Что со мной?! Это же Гоша! Он просто растёт! Я больная что ли?» Всё, хватит. Больше никаких обнимашек. Немедленно прекратить это непотребство! Она задержала дыхание, стараясь не шевелиться, будто рядом лежала бомба. Её взгляд скользнул по его руке. По жилам на предплечье, по запястью. Какие же у него уже большие руки… Красивые. Он пошевелился во сне, не просыпаясь. Его рука скользнула чуть выше, ладонь легла на её бок, большой палец оказался опасно близко к нижнему ребру. Юлю пробрало от этого прикосновения, как от удара током. Сердце заколотилось так, что, казалось, разбудит весь лагерь. Осторожно, сдерживая дыхание, Юля приподняла его руку. Кожа его ладони была уже не младенчески-бархатной, а немного шершавой. «Аккуратно... Аккуратно...» — мысленно повторяла она, начиная по миллиметру выдвигаться из-под него. Каждое движение было пыткой. Когда она, наконец, высвободила плечо и перекатилась на край палатки, она была мокрая от холодного пота и внутреннего напряжения. Она сидела, скрестив руки, и пялилась на его спящую фигуру. Раньше она бы легла рядом, обняла, поцеловала в макушку. Теперь она боялась даже протянуть руку, чтобы поправить на нём сползшее одеяло. В этот момент он открыл глаза. Его сонные серые глаза нашли её в полумраке. И он улыбнулся – той самой, тёплой, доверчивой улыбкой, которая была у мальчика, но теперь она легла на взрослеющее лицо. Диссонанс сводил с ума. — Юль... — пробормотал он хриплым от сна голосом. — Ты почему встала? Холодно... Он потянулся к ней, ещё не до конца проснувшись, инстинктивно ища тепло. — Потому что ты, дылда, всю палатку занял! — её голос прозвучал неожиданно резко. Она отпрянула от его руки, как от раскалённого железа. — Смотри-ка на себя! Ты уже не ребёнок, чтобы спать вместе! С сегодняшнего дня ночуешь в палатке Виктора! Понял? Она выпалила это, вскакивая на ноги и отстёгивая молнию палатки, чтобы вырваться наружу, к холодному, отрезвляющему воздуху. Лицо пылало. Георгий замер, полусидя, с одеялом на коленях. Сон слетел с его лица, сменившись растерянностью, а потом – тихим, понимающим огорчением. Он посмотрел на свои руки, как бы впервые видя их, потом на её напряжённую спину. — Прости, — тихо сказал он. — Я не подумал. Это «прости» ударило её в спину сильнее любой грубости. В нём не было обиды. Было принятие её новых правил. И от этого внутри у неё всё оборвалось. Она хотела крикнуть: «Да нет же, не в этом дело!» Но что она скажет? «Я испугалась, потому что мне понравилось, как твоя рука лежит на моем боку»? Она просто выскочила из палатки, глотнула ледяного утреннего воздуха и, дрожа, принялась яростно разжигать костёр, как будто могла сжечь в нём своё смущение, свою панику и этот сладкий, предательский жар, который всё ещё жил под её кожей в том самом месте, где всего минуту назад лежала его рука.