Глава 19. Догонялки (черновик)

Утренний воздух в горах был чистым и ледяным, но он не охладил жара внутри. Дура! Сама себе надумала его детскую невинность. На самом деле наивной среди них была только она. Да он же подыгрывал ей во всех этих детских забавах только потому, что ей от этого было весело, терпел все её тисканья. Он всегда был взрослым психологически. Георгий вышел из палатки нескладным, чуть сутулящимся подростком. Рубашка Виктора сидела на нём почти впору, лишь слегка длинновата в рукавах. — Доброе утро, — голос его был уже не звонким дискантом, а низким, хрипловатым от сна. Он ещё не сломался окончательно, но в нём уже не было ничего детского. Юля дёрнулась, как ошпаренная. — Утро, — буркнула она, запихивая в огонь сухие ветки. Когда Виктор, зевая, вышел из своей палатки, завтрак был уже готов. Юля сидела молча, уставившись в свою чашку с гречкой и тушёнкой. Боялась встретить взгляд Гоши. «Будь проще, — сурово приказала себе Юля. — Он просто вырос. Это естественно. Это просто тело. Просто скрипка, которую настраивают на новый лад». Но это была не просто скрипка. Это был целый оркестр, который внезапно заиграл в унисон с её собственным сердцем, и дирижировал им кто-то другой. Она украдкой посмотрела на Гошу. Он сидел, сгорбившись, будто стараясь сделать себя меньше, и смотрел на костёр. Его профиль в утреннем свете был резким, непривычным, а глаза расфокусированы, будто он смотрел сквозь огонь на что-то, чего она не видела. На его губах играла лёгкая улыбка, а пальцы водили по шершавому краю кружки, как бы повторяя какой-то неуловимый ритм. «О чём он думает?» — промелькнуло в ней любопытство. Но спросить она не решилась. Между ними уже лежала первая, тонкая, но неумолимая трещина. И через неё, казалось, утекало последнее тепло их общего простого вчера. И вроде ничего не изменилось, но в то же время изменилось всё. Юля перестала прикасаться просто так, по привычке. Больше не заплетала ему волосы, а молча протягивала резинку. Её объятия стали редкими, быстрыми, дружески-неловкими. Они по-прежнему медитировали все втроём, Виктор объяснял теорию магии и рассказывал о Мире Лёнго. По-прежнему шутили и смеялись. Но иногда Юля ловила на себе взгляд Гоши. Больше не детский, а серьёзный и сосредоточенный. Вечер выдался тихим и ясным. После ужина Виктор с Гошей ушли купаться в реке. Юля осталась сидеть на брезенте, глядя, как последние лучи солнца цепляются за зубцы скал. Достала из рюкзака старый плеер с потёртым экраном. Тут, в горах, она старалась его не использовать: берегла заряд. Да и не было необходимости до этого: ей и так было весело с Гошей. Но сейчас она чувствовала необъяснимую тоску. Она перебирала кнопки. Музыка. Это был понятный мир. Конкретный. Здесь были аккорды, рифы, хриплый вокал, а не это тягучее, невысказанное напряжение. Юля легла на спину и закрыла глаза. Песни текли из наушников прямо в душу одна за другой. Отзывались и резонировали с её чувствами. Растворяли в себе, унося от мирских забот. Она не услышала шагов, лишь почувствовала вибрацию грунта поблизости и приоткрыла глаза. Георгий сел на край брезента, оставив между ними почти метр. В свежей рубашке, с розоватой после купания кожей и длинными волосами, свисающими мокрыми сосульками. — Можно… послушать? — он протянул было руку, но остановился на полпути. Юля замерла. Потом, не думая, вытащила один наушник и протянула ему. Гоша взял наушник неуверенно, будто боялся сломать, и вставил себе в ухо. Провод лёг между ними, как хрупкий мост. Она запустила первый попавшийся трек: что-то тяжёлое, гитарное, с рвущимся из самых глубин вокалом. Глаза Георгия расширились. Он не моргал, глядя в пустоту, будто пытался разглядеть звук. Потом медленно, очень медленно откинулся на локоть, оказавшись почти на одном уровне с ней. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Юля чувствовала тепло его плеча, слышала его дыхание, смешанное с шипением плохого битрейта в наушниках. Она не смела пошевелиться. Не смела посмотреть на него. Она смотрела на звёзды, появляющиеся в темнеющем небе, а сама чувствовала каждый его вздох. Музыка гремела в ушах, но весь её мир сузился до этой точки соприкосновения через тонкий проводок и до жаркого пространства между их боками. Песня сменилась на более медленную, почти меланхоличную. Георгий закрыл глаза. Его лицо в сумерках потеряло подростковую угловатость, став снова знакомым и чужим одновременно. Палец его левой руки, лежавшей на брезенте, слегка постукивал в такт – неуверенно, сбиваясь, но пытаясь уловить ритм. Они лежали так, почти не шевелясь, пока небо не стало чёрным окончательно. А затем Гоша молча собрал свои нехитрые пожитки – одежду от Виктора, поношенное одеяло – и перенёс в палатку к нему.

***

Георгий проснулся на жёстком коврике в палатке Виктора. Кости ныли, будто его всю ночь молотили палками. Каждое утро его тело было другим. Сегодня плечи шире упирались в ткань спальника, а колени неловко торчали. Он полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь. Снаружи доносились звуки: звон котелка, шаги Юли, её голос, отрывистый и деловой, обращённый к Виктору. Когда Георгий вылез наружу, она уже колдовала у костра, отвернувшись. Её спина была прямая и неприступная. Юля не оглянулась на его шаги. Он прошел мимо, стараясь не задеть её плечо, и сел на своё привычное бревно. Промежуток между ними можно было измерить, и он оказался ровно на полметра больше, чем два дня назад. Утро началось с неловкости, висящей в воздухе гуще горного тумана. Юля не смотрела на него. Вообще. Её взгляд скользил мимо, цепляясь за котелок, за рюкзак, за шнурки её же ботинок, которые она завязывала с преувеличенной тщательностью. Георгий сидел у костра и чувствовал каждый её вздох кожей спины. Вчерашний вечер, тот наушник, общее небо – всё это рассыпалось с первыми лучами солнца. Теперь между ними снова была стена, и он не понимал, как её сломать. Георгий чувствовал это отдаление каждой клеткой нового, стремительно взрослеющего тела. Оно было полно странных бурлящих сил и давно забытых желаний. Его сводило с ума лёгкое движение её руки, поправляющей волосы, запах её кожи, смешанный с дымом костра. Он ловил себя на том, что подолгу смотрит, как она пьёт воду, запрокинув голову, как движется её горло при глотании. А потом ненавидел себя за эти мысли. Его собственное тело было ему враждебно: оно вытягивалось, голос ломался, а внутри бушевало что-то тёмное и горячее, что заставляло замирать, когда она проходила мимо. Он видел полоску голой кожи у неё на пояснице, когда ветровка задиралась, и тут же отворачивался, чувствуя, как кровь бросается в лицо. Да и не только в лицо, чего уж там. Напряжение между ними копилось, как грозовая туча. Но он-то помнил всё. Помнил мягкость её поцелуев, её руки на своём лице и в волосах тогда, в темноте, когда его проклятие разрушилось. Он умер и возродился, прошёл через небытие, чтобы вернуться к ней. Не для того, чтобы стать её младшим братом. За завтраком Виктор что-то рассказывал про маршруты птиц. Георгий кивал, не слыша слов. Он смотрел на её руки. Они двигались резко, отламывая кусок хлеба, поправляя спадающие на лоб дреды. Вчера вечером эти же пальцы так тихо лежали на брезенте в сантиметре от его локтя. Теперь между ними лежала целая пропасть из утра, тишины и тлеющих углей. Почему она ведёт себя так? Ведь если бы Георгий был ей безразличен, она бы не стала возвращать его к жизни, рискуя собственной. Ему хотелось встряхнуть её, заглянуть в глаза, кричать: «Это же я! Почему ты меня избегаешь?», но вслед за этими мыслями закрадывались другие: «Вот именно – это я. Это всего лишь я. Дворовый пёс, кобель, недостойный даже рядом стоять». Виктор закончил речь, отхлебнул чаю и тяжело вздохнул, наблюдая за их молчаливым спектаклем. — Напряжение в воздухе сегодня такое, — произнёс он задумчиво, — что хоть узлы вяжи. Кстати, хочешь, покажу базовый? Для концентрации полезно. Чтобы мысли не разбегались. Георгий кивнул, благодарный за любой предлог не сидеть просто так. Юля подняла на него взгляд впервые за утро. В её чёрных глазах промелькнуло что-то острое, быстрое, почти враждебное, прежде чем она снова уставилась в чашку. Виктор достал отрезок тонкой, прочной верёвки. Его пальцы привычно и уверенно заскользили по шнуру, петляя и затягивая, переплетая волокна в сложный узор. Серебристо-синие нити света, тонкие, как паутина, струились от пальцев Виктора, оплетая физическую верёвку, усиливая её, делая узел живым, дышащим. Это было красиво и безнадёжно. Сам Георгий всё ещё был в клетке Фиолетового уровня. Он видел магию других, чувствовал её вкус на языке, но не мог коснуться. Пальцы его всё ещё помнили вчерашнюю музыку, тот странный ритм, бившийся в такт её дыханию. Он взял кусок грубой верёвки, которую дал Виктор, и попытался сосредоточиться на его объяснениях о петлях и натяжении, старался повторять, но его собственные пальцы казались деревянными, слишком длинными, не слушались. Верёвка путалась, узлы получались кривыми и слабыми. — Смысл не в том, чтобы затянуть, — спокойно говорил Виктор, его глаза были прикованы к работе. — Смысл – в контроле натяжения. Чувствовать каждую нить. Где она проседает, где перетянута. Баланс. Георгий не чувствовал. Он чувствовал только жаркий, колющий взгляд Юли, бьющий ему в висок. Он сжал верёвку так, что суставы побелели.

***

Днём они пошли за родниковой водой выше по склону. Тропа была крутой, усыпанной щебёнкой. Виктор шёл впереди, указывая на коренья и скользкие камни. Юля шла за ним, лёгкая и быстрая, как горная коза, будто не замечая высоты. Георгий плёлся последним, осознавая неловкость своих удлинившихся конечностей. Он смотрел ей под ноги, на её уверенные шаги. Её дреды, собранные в хвост, раскачивались в такт ходьбе. Тропа пошла круче. Виктор, легко перепрыгнув через промоину, обернулся. — Здесь осторожнее: грунт осыпается. Юля сделала шаг, и камень под её ногой дрогнул и пополз вниз. Она взмахнула руками, теряя равновесие. Тело Георгия среагировало раньше мысли. Рука выбросилась вперёд, пальцы вцепились в её запястье, резко и крепко, останавливая падение. Он рывком притянул её к себе, на мгновение потеряв равновесие сам. Короткий глухой вскрик, и Юля оказалась прижатой к его груди. Запах её волос ударил в нос, и они замерли. Всё остановилось. Шум реки внизу, крики птиц – всё пропало. Осталось только девичье запястье в его руке – тонкое, но с твёрдыми сухожилиями под кожей. Тепло тела, доходящее сквозь две тонкие ткани. И её дыхание – резкое, оборвавшееся. По её руке пробежала дрожь. Или это дрожала его рука? Он не знал. Знал только, что должен отпустить. Сейчас же. Пальцы разжались сами, будто обжёгшись. Лицо Юли было бледным, глаза широко распахнуты, губы приоткрыты. В них был испуг, но и что-то другое. Что-то острое и узнаваемое, от чего по его спине пробежал холодок. В памяти всплыло другое её лицо – из полутьмы квартиры, перед тем как их губы встретились. Но реальность грубо вернула с небес на землю: девушка отпрыгнула и потрясла запястьем. — Я сама справляюсь, — выдохнула она, голос казался хриплым и чужим. — Смотри под ноги лучше. Юля развернулась, обошла промоину широкой дугой и быстро пошла за Виктором, не оглядываясь. Её плечи были напряжены, спина снова выпрямилась в жёсткую линию. Георгий опустил руку. Ладонь, только что державшая её, горела. Он сжал её в кулак, вдавливая пальцы в кожу, пытаясь стереть это ощущение. Или наоборот – запомнить? Он посмотрел на отдаляющуюся фигуру. Она не спотыкалась больше, шагала твёрдо. Он медленно поднялся по тропе за ней, но не пытался догнать. Между ними снова легла пропасть, и на этот раз он сам бросил в неё камень.

***

Вечером у костра он сидел, поджав колени, стараясь занимать как можно меньше места. Юля мыла посуду, скрипела щёткой о металл с такой яростью, будто хотела стереть эмаль. Виктор молча глядел в огонь. Тишина была густой, и каждый звук – треск ветки, плеск воды – резал её, как нож. Весь остаток дня Юля не смотрела на него. Разговаривала только с Виктором, смеялась его шуткам слишком громко и неестественно. Георгий молча выполнял свою работу: таскал воду, поправлял растяжки палатки. Его угловатые движения были полны напряжения. Каждый раз, когда он проходил мимо, Юля отворачивалась или делала вид, что занята чем-то очень важным. Перед сном, умываясь в ледяной реке, Георгий долго смотрел на своё отражение в тёмной воде. Лицо, на котором всё меньше оставалось от мальчика, и всё больше проступали черты того молодого человека, которым он был когда-то. Его прикосновения неприятны Юле. Его повзрослевшее тело её пугало. А чего он ожидал? Она не из тех девиц, что теряли голову от одной его улыбки. Он поступал с ними нечестно, порой даже жестоко. Этот урок он выучил сполна. Он не заслуживал прощения. Ни Анны, ни судьбы, ни тех Оранжевых с Красным, о которых рассказывал Виктор. А уж доверия Юли он не заслуживал тем более. Но она вернула его, дала шанс снова стать живым человеком. Зачем? Чтобы он всё исправил, видимо. Но как он всё исправит? Что ему делать? Одно он знал точно: нужно встретиться с Анной. Когда он вернулся к костру, увидел, что Юля уже ушла в свою палатку. Полог был плотно застёгнут. Виктор сидел у огня, что-то не спеша чинил. — Не принимай близко к сердцу, — тихо сказал Виктор, не поднимая головы от работы. — Она сама не знает, чего боится больше: того, что ты вырос, или того, что ей это небезразлично. Георгий проигнорировал это высказывание и спросил то, что волновало его больше всего: — Что дальше? — Он сел на своё бревно и уставился на языки пламени, пожирающие сухие ветки. Виктор поднял голову. Георгий продолжил: — Какой у нас план? Я уже почти достиг прежнего возраста. Что мы будем делать дальше? Вернёмся в квартиру Александры? Но захочет ли Юля делить её с соседом? Больше-то мне пойти некуда. — Можешь временно пожить в моей, если будет нужно. Вопрос не в этом, – ответил Виктор. — Анна не даст вам спокойно жить в Северном. — Анна… Я должен встретиться с ней. — Чтобы что? Попросить прощения? Думаешь, оно ей нужно? — Не знаю… — Георгий опустил голову на колени. — Может, она убьёт меня и успокоится. Может, тогда перестанет преследовать Юлю. — Конечно, Юля же тебя ради этого с того света вытаскивала. Чтобы принести тебя в жертву чокнутой русалке. — А что ты предлагаешь? — Я не знаю, — покачал головой Виктор. — Может, со стороны я и похож на мудрого наставника, но я так же растерян, так же не могу придумать идеальное решение. Анна слишком непредсказуема. Она годами жила поблизости, изображала подругу Юли и не несла угрозы, а потом в один момент погубила Шуру. И опять затихла. Никогда не знаешь, когда она нападёт снова. Она и сама не знает, наверно. Мощно же ей крышечку снесло… — Это я виноват. Зачем вы мне помогаете? Сначала Александра, а потом ты и Юля. Я сам несу ответственность за свои поступки! — Ты уже получил своё наказание. Разве двести лет недостаточно? Оба затихли, глядя на гипнотизирующий огонь. — Шура прониклась к тебе состраданием, а для меня важно то, что важно для Шуры. Так что мы не оставим тебя и в жертву не дадим. Отставить упаднические мысли – мы что-нибудь придумаем!