Глава 20. Смена ролей (черновик)

Юля лежала в палатке. Снаружи доносился приглушённый гул мужских голосов: Виктор и Георгий что-то обсуждали у потухающего костра. Она отвернулась на бок, натянув спальник до подбородка. Дура. Дура, дура, дура! Вела себя как перепуганная школьница! Отдёрнулась, как от огня, не сказала нормально «спасибо», убежала. А потом ещё игнорировала весь вечер. Она надела наушники, наугад запустила первый попавшийся трек. Завывающие гитары, надрывный вокал – её обычная броня. Звук должен был заглушить всё: и стук собственного сердца, и память о том, как его пальцы впились в её запястье. Как тепло его ладони прожигало кожу даже через ткань рукава. Нужно было думать о чём-то другом. О спуске с гор. О том, куда они поедут. О том, что делать с квартирой, с универом, из которого её, скорее всего, уже отчислили, с Анной. Мысли упрямо соскальзывали, как её нога с того камня. Он схватил так быстро. Без раздумий. Реакция была отточенной. В прошлой жизни Георгий вряд ли ловил падающих девиц на горных тропах. Но движение было таким уверенным. И его ладонь – уже не мальчишеская, а мужская – широкая, с проступающими сухожилиями и шероховатой кожей на внутренней стороне пальцев. Юля перевернулась на другой бок, слишком резко, задев локтем стенку палатки. Она вспомнила, как он смотрел на неё после. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, полным чего-то такого, от чего у неё до сих пор всё сжималось в груди. Она вырвалась, потому что стало страшно от этой внезапной физической близости, от этой новой грубой силы в его прикосновении. «Я сама… Смотри под ноги лучше». Идиотские слова. От них теперь горели щёки. Юля выдернула наушник. Снаружи голоса стихли. Только потрескивание углей, да далёкий крик ночной птицы. И ничего больше. Ни шороха. Значит, он тоже ушёл спать. В палатку к Виктору. Не к ней. Раньше он засыпал, уткнувшись носом в её шею. Его маленькие ручонки цеплялись за её футболку, а дыхание было ровным, тёплым, как у котёнка. Она могла обнять его, прижать к себе, и это было так просто. Естественно. Теперь… Юля сжала кулаки внутри спальника. Теперь всё было сложно. Теперь его прикосновение оставляло на коже след. Ощущение, которое не стереть. Теперь, когда он смотрел на неё, в его глазах было что-то тёмное, взрослое, чего она не могла расшифровать. И что пугало её больше, чем магия Анны. Она снова сунула наушник в ухо, запустила трек. Гитары взвыли, барабаны забили в такт её сердцу. Она зажмурилась, пытаясь раствориться в этом шуме, в этой чужой ярости. Ей вдруг с невероятной силой захотелось, чтобы он был здесь. Не так, как раньше – тёплым, доверчивым комочком у неё под боком. А просто… чтобы был. Чтобы слышать его дыхание за спиной. Чтобы знать, что он рядом. Взрослый. С его новыми руками, новым голосом, новым, пронзительным взглядом. Теперь всё это казалось сном. Нежным, невозвратным сном. Что, если бы она не отдёрнулась тогда на тропе? Что, если бы задержалась на секунду в этой хватке, повернулась к нему, посмотрела в эти глаза без своей дурацкой защитной бравады? Жар разлился по щекам и шее. Она сбросила спальник до пояса, но легче не стало. Воздух в палатке был густым и спёртым, пропитанным её собственными мыслями. Внезапная, острая мысль пронзила её: а что он сейчас чувствует? Лежит там, рядом с Виктором, и думает, что она его боится? Что она отвернулась от него, потому что он вырос? Что она видит в нём какую-то угрозу? От этой мысли стало невыносимо больно и стыдно. Юля свернулась калачиком, обхватив колени руками. Так лежала долго, пока затёкшие мышцы не заныли. Потом медленно, будто против своей воли, её рука потянулась к тому месту на спальнике, где раньше лежала его голова. Ткань была холодной и пустой. Она не знала, что с этим делать. С этим новым, колючим чувством, которое было не похоже ни на дружбу, ни на опеку. Оно было похоже на тоску по чему-то, что было так близко, что она могла коснуться, но теперь отодвинулось на целую пропасть взросления, и как через неё перейти – она не имела ни малейшего понятия.

***

Юля проснулась с ощущением пустоты под рёбрами, как будто забыла что-то очень важное. Она вылезла из палатки, протирая глаза. Виктор разбирал свои верёвки, раскладывая их на брезенте длинными аккуратными петлями, а рядом с ним... Ей потребовалась долгая секунда, чтобы понять, что это Георгий. Сейчас он казался выше, шире в плечах, футболка Виктора сидела на нём почти в обтяжку. Длинные пепельные волосы, не стянутые резинкой, чуть колыхались на лёгком ветру. Георгий стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, склонившись над чем-то в руках Виктора, и слушал с сосредоточенным видом. Ему было лет восемнадцать, не меньше. Так вот, значит, как он выглядел в прошлой жизни? На пике своей карьеры обольстителя. Не удивительно, что он разбивал сердца всем женщинам вокруг. Её собственное сердце заколотилось где-то в горле, громко и неровно. Интересно, смогла бы Юля на их месте устоять против его обаяния? Ну что за глупые мысли?! Георгий повернул голову, и его взгляд нашёл её. В нём не было вчерашней растерянности. Была тяжёлая, взрослая серьёзность. Юля почувствовала, как под этим взглядом её собственная поза – сонная, съёжившаяся – стала казаться нелепой. Она выпрямилась, резко откинула голову, будто поправляя дреды. — Что за стратегический совет с утра пораньше? — фыркнула она, подходя к костру и стараясь говорить вполголоса, хрипло, по-пацански. Виктор ухмыльнулся, не отрываясь от верёвки в своих руках. — Обсуждаем базовые принципы. Георгий оказался способным учеником. Гораздо способнее некоторых. Юля проигнорировала колкость. Она налила себе чаю и села на камень, нарочито далеко. Георгий снова перевёл взгляд на руки Виктора, но уголок его рта едва заметно дрогнул. Как будто он поймал что-то в её тоне и это что-то его позабавило. Это разозлило её ещё больше. — Теория теорией, но магия, особенно моя, живёт в контакте, — сказал Виктор, перебирая в пальцах длинную джутовую верёвку. — Сегодня практический урок, — объявил он, и в его голосе прозвучала та профессиональная лёгкость, с которой он вёл занятия в студии. — Георгий, встань вот здесь, спиной к свету. Георгий повиновался без слов. Он стоял посреди поляны, прямой и немного скованный. Юля приготовилась наблюдать со стороны, как делала это последние дни – с безопасного расстояния. Виктор попросил Георгия снять футболку. Тот, без лишней суеты, стянул потёртую ткань через голову. Утренний свет лёг на его кожу, выхватив из полумрака рельефы, которые за последние дни обрели законченность. Плечи – уже не узкие и острые, а ровные, с чётким силуэтом мышц. Грудная клетка – широкая, с плотно очерченными крупными мышцами, плавно сужающаяся к упругому животу. Тень легла в ямку между ключиц, подчеркнув крепкую линию шеи. Он стоял прямо, и в этой позе не было ни подростковой сутулости, ни застенчивости – только спокойное, почти отстранённое ожидание. Виктор взял первую верёвку. Гладкую, тёмно-бежевую, цвета выветренной горной породы. Он обошёл Георгия, оценивая. Движения его были деловиты и точны, как у скульптора, примеряющего материал. Найдя середину верёвки, он приложил её сзади к основанию шеи Георгия. Два длинных конца упали вдоль позвоночника, и Виктор провёл их под мышками, крест-накрест на груди, и снова вернул на спину. Это был каркас – первый, едва заметный набросок. Верёвка легла между грудными мышцами, подчёркивая их выпуклость, прорисовывая линию плеч, которые за последнюю ночь стали ещё шире. Только тогда Виктор мягко взял Георгия за локти и отвёл его руки за спину. Он обвёл запястья петлёй из грубоватого джута, оставив между кожей и верёвкой пространство для двух своих пальцев. Потом соединил эту петлю с каркасом на спине одним точным узлом. Грудь Георгия сама собой подалаcь вперёд, рёбра расширились, обнажая весь рельеф торса – каждую мышцу под кожей, каждый предательский изгиб. Юля не отводила глаз. Раньше она бы смутилась, отвернулась, засуетилась. Сегодня она впервые за эти дни позволила себе просто смотреть. Каждое движение Виктора было ритуалом. Он не связывал, он рисовал. Верёвка скользила, каждый виток был точен, каждое натяжение – выверено. Он встал за спиной Георгия, перекинул верёвку через его левое плечо, провёл диагональ через всю грудь к правому бедру. Георгий вздохнул глубже, и под бежевым шнуром напрягся каждый квадрат пресса. Прежде чем затянуть, Виктор на секунду приложил ладонь к рёбрам Георгия. — Дыши, — сказал он спокойно. — И слушай своё тело. Шершавая фактура верёвки контрастировала с гладкостью кожи, и в этом был свой шарм. Виктор продолжал: создал петлю под мышкой, вернул верёвку на спину, перекрестил с первым витком. Широкий пояс под грудной клеткой оттенил её мощь, а на спине лопатки и широчайшие мышцы, стянутые воедино, образовали массивный, идеальный треугольник. Юля не дышала. Её взгляд жадно следовал за каждым движением. Верёвка ловила свет, и там, где она касалась кожи, оставалась чуть более бледная полоска, а рядом кожа розовела от лёгкого давления. Это был гипнотизирующий контраст: грубая фактура и живая плоть в самом расцвете сил. Её глаза повторяли путь верёвки: от шеи, обвитой шнуром, вниз по груди – к соскам, которые напряглись от прохлады утра и постоянного ласкающего давления шнура, где бежевая линия пролегла между напряжёнными мышцами, дальше – по корпусу, огибая каждый изгиб, будто картограф наносил на карту новую, неизведанную территорию. Георгий закрыл глаза, отдался процессу. Его лицо потеряло какое-либо выражение, кроме глубокой концентрации. Черты, уже полностью оформившиеся, казались высеченными из камня в лучах восхода. Его руки, связанные за спиной в чёткой структурной обвязке, не выглядели скованными. Они выглядели частью цельного образа – силы, заключённой в элегантные рамки. Виктор закончил, спрятав конец верёвки в узоре между лопатками. Он отошёл на шаг, и Юля смогла увидеть картину целиком. Горный воздух, утренний свет и это тело в паутине верёвок – всё слилось воедино. Это не было просто связыванием. Это было искусство суровой мужской красоты. Верёвка не скрывала, а выявляла и структурировала. Она графично подчёркивала ширину плеч, массивность грудных мышц, рельеф пресса. Она превращала тело в объект почти скульптурного совершенства. Свет играл на выпуклостях, тонущих в бежевых петлях, и на гладкой коже между ними. Ветерок касался открытых участков кожи, заставляя их покрываться мурашками. Дыхание Георгия было медленным, глубоким; под сетью узлов равномерно поднималась и опускалась грудная клетка. И было в этой картине что-то завораживающее. Доверие, с которым он позволил обвить себя верёвками. Спокойная сила в позе Виктора. Сам ритуал – древний, тактильный. Это была не её магия, не полёт звука. Это была магия плоти, веса и связи. Юля смотрела, как тёмно-бежевые линии контрастируют с бледной кожей на его запястьях. Юля не двигалась. Она замерла, забыв про кружку с остывшим чаем. Весь мир сузился до поляны, залитой косым золотом восходящего солнца, и до двух фигур в его центре. В ней не было простого волнения. Было глубокое, почти трепетное потрясение от этой концентрации зрелой силы и податливости. Она любовалась. Как любуются идеальным механизмом или диким хищником, застывшим в момент перед прыжком. И в этом любовании зрело нечто большее: осознание притяжения к этой силе, к этой завершённости. — Хорошо, — произнёс Виктор. — Теперь почувствуй натяжение. Не сопротивление ему, а его направление. Оно удерживает тебя в форме. Магия – здесь. Он положил ладонь на переплетение верёвок на груди Георгия. И по шершавым джутовым волокнам, словно по проводникам, побежала волна насыщенного кобальтового света. Он заполнил каждую петлю, каждое пересечение, превратив простую обвязку в сверкающий геометрический узор. Георгий вздрогнул, глаза его расширились. Он вдохнул резко, как будто его окунули в ледяную воду. Там, где грубый джут касался кожи, из глубины, в ответ на чужой свет, вспыхнуло что-то другое. Фиолетово-синее, неяркое, глубокое. Оно будто проступало из-под самой кожи, отпечатываясь поверх сияющих узлов, будто его тело, каждая мышца и сухожилие, стало проводником для силы, дремавшей в самой его сути. Его спящая магия отозвалась. Георгий вскрикнул – низко, сдавленно. Его тело напряглось. Каждая мышца выступила рельефно, очерченная двойным светом: холодным кобальтом сверху и тёплой синевой изнутри. Юля прикусила губу. Это было откровение. Видеть, как в этом зрелом, сильном теле просыпается нечто первозданное и мощное. Как плоть становится не просто оболочкой, а живым проводником магии, ищущей выхода через эти витки. Это было пугающе и прекрасно своей абсолютной, безоговорочной силой. Виктор убрал руку. Кобальтовый свет погас. Фиолетово-синий отсвет на запястьях Георгия медленно растаял. Георгий сделал глубокий, шумный вдох. Пот медленно скатился у него по виску. Он поднял голову, и его растерянный взгляд наткнулся на её взгляд. Юля не отвела глаз. Она смотрела на него с тем же спокойным, изучающим вниманием, с каким наблюдала всю сцену. В её взгляде не было ни прежнего испуга, ни смущения. Было принятие. И любопытство к тому, что он сейчас почувствует. Что-то дрогнуло в его глазах. Испуг? Его глаза метнулись в сторону, губы сжались. Он сделал шаг назад. Виктор хлопнул его по плечу, нарушая напряжённое молчание. — Первый контакт. Неплохо. Твоя сила откликается на структуру. Это хороший знак. Он начал быстро развязывать узлы. Джут с шуршанием скользил в его пальцах. Виктор освободил Георгия, и тот потянулся, сгибая онемевшие пальцы, но его взгляд больше не возвращался к Юле. Он смотрел в землю. Солнце пригревало спину. Юля медленно встала, отряхнула штаны. Внутри не было смятения. Была ясность, почти холодная. Она инициировала что-то сегодня одним лишь тем, что не отвернулась. А он... он отступил. Роли поменялись. Она сделала шаг вперёд – он отдалился. И, странное дело, это её не ранило. Это лишь подтверждало новую реальность, в которой её мальчик Гоша остался в прошлом. А здесь, в лучах горного солнца, стоял кто-то новый, на кого она теперь смотрела иначе. И, судя по его испугу, он это заметил.

***

Верёвки спали с его кожи, оставив после себя сетку из розовых, чуть горячих полос. Георгий медленно поднял руки, сжал и разжал кулаки. В ладонях и кончиках пальцев ещё звенело странное эхо. Память о том, как что-то внутри него, дремавшее два столетия, встрепенулось и отозвалось на чужой зов. Георгий молча подобрал с земли свою футболку. После того, как по его коже всего несколько минут назад скользила верёвка, ткань казалась странно невесомой и грубой. Он не спеша натянул её, прикрывая кожу, всё ещё чувствующую тепло от петель и жар от вспыхнувшей магии, и почувствовал облегчение: теперь между взглядом Юли и его телом была преграда. Пусть даже тонкая и потрёпанная. «Всё, до чего я когда-либо дотрагивался, нуждалось в защите от меня самого». Он не смотрел на Юлю, взгляд был прикован к собственным рукам. Он сжал кулаки, разжал, наблюдая, как работают сухожилия, как кожа натягивается на костяшках. Каждое движение было осторожным, будто он проверял целостность новых границ. Эти руки только что были связаны. Эти руки только что ощутили, как изнутри них прорывается что-то тёмное и сильное, отвечая на вызов. Сила, которую он не заслужил. Сила, которую он не знал, как контролировать. Эти руки когда-то обнимали Юлю, когда он был ребёнком, и ласкали её, когда он был призраком. Теперь они казались ему чужими. Руками убийцы? Нет. Руками глупца. А это хуже. Убийца знает, что делает. Глупец же просто не думает, пока не станет слишком поздно. Виктор что-то говорил ему о «первом контакте», о «структурном резонансе», но слова доносились, будто издалека. Единственным ясным звуком был лёгкий шелест, когда Юля встала с брезента и пошла к реке. Он слышал каждый её шаг. «Иди. Сохрани дистанцию, пока я снова не натворил глупостей». Он отвернулся и начал собирать дрова для костра. Механическая работа успокаивала. Но мысль возвращалась, как навязчивый напев. Этот взгляд. В нём не было прежней отстранённости. В нём было признание. Он видел себя её глазами на мгновение – не мальчиком, не призраком, а мужчиной, чьё тело стало холстом для чужого искусства и сосудом для необъяснимой мощи. Она не испугалась. Не смутилась. Это и было самым страшным. «Если она не боится, то я должен бояться за нас обоих». Он знал, каково это – разбивать сердца. Он помнил слёзы Анны, её лицо, искажённое болью и предательством, прежде чем вода сомкнулась над ней. Та боль была тяжёлым грузом на его призрачной совести двести лет. Он был ветреным и пустым, он брал, не думая о последствиях. Играл, не принимая правил. С Юлей всё было иначе. Она была ясным звуком после двухвековой тишины, теплом, которое он забыл. Значит, то, что он чувствовал... тоже могло быть ошибкой? Просто инстинктом одинокого существа к источнику тепла? Или, что хуже – благодарностью, переросшей в больную привязанность? Эти мысли терзали его, разрывая на части. Он ненавидел саму возможность, что его самое чистое чувство за двести лет могло быть лишь иллюзией, порождённой одиночеством и долгом. Юля прошла через ад, чтобы спасти его. А он... был тем, кого она презирала. Легкомысленным повесой. Как он смеет к ней тянуться своими грязными руками? Она была прочной, как струна. Но он знал, как рвутся струны. Последний звук, и – тишина. Анна тоже была прочной. Пока не сломалась. И он был тем, кто её сломал. Его новая сила могла причинить боль. Он видел, как его магия, это фиолетово-синее свечение, откликнулась на прикосновение Виктора. Что, если она откликнется на её боль? На её доверие? Что, если в порыве чувства, в момент слабости, эта дикая, необузданная сила вырвется и ранит её? Так, как ранил он Анну: обманув ожидания, оказавшись не тем. «Я и тогда был не тем. Я просто не говорил ей правды. А теперь... теперь я должен молчать вдвойне. Потому что правда страшнее любой лжи о моих намерениях. Правда в том, что я не знаю, кто я. И что из меня может вырваться». Он закончил с дровами и сел на бревно, спиной к тому месту, где она обычно сидела. Солнце поднялось выше, но внутри него стоял холод. Он думал о её пальцах, которые когда-то исследовали черты его невидимого лица. Теперь у него было лицо. Тело. Сила. И ответственность, от которой сжималось горло. «Раньше я причинял боль словами и равнодушием. Теперь у меня есть инструмент пострашнее. И сердце, которое бьётся для неё так громко, что это само по себе уже угроза». Он боялся себя. Боялся того фиолетово-синего эха внутри, которое отозвалось на структуру и контроль. Кто знает, на что ещё оно могло отозваться? На её улыбку? На её гнев? На её любовь, если она… если она когда-нибудь… «Нет. Не смей заканчивать эту мысль. Любовь – это то, что ты даёшь, а не получаешь. А ты ничего не можешь дать. Ты можешь только взять и испортить. Ты уже взял её время, её силы, её мир. Хватит. Остановись». Думать об этом значило желать этого. А желать – значило подпускать слишком близко. Рисковать ей. Лучше быть ледяным призраком, чем живым факелом, который может спалить её дотла. Весь день он избегал оставаться с Юлей наедине. Руки его помнили движения, которым учил Виктор: петля, натяжение, узел. В мозгу выстраивались схемы, логические цепочки. Это был понятный мир. В нём не было этого взгляда. В мире логики нет места для чувств, которые тонут в озёрах и становятся призраками. Но стоило присесть у костра, как взгляд настигал его. Он чувствовал его тяжесть на своей коже. «Если я посмотрю, я утону. И потяну её за собой». Что она видит теперь, глядя на него? Не призрака, не мальчика, а это… существо, у которого в прошлом – предательство и смерть. Существо, которое не умеет любить, а только причиняет боль. Чья любовь – это смертельный диагноз. «Я могу разбить ей сердце». Он уже разбивал, и не единожды. Он не хотел, не планировал, был просто легкомысленным дураком, пленником собственных капризов. И Анне этого хватило, чтобы утопиться. Юля была сильнее. Жёстче. Но в том взгляде, который она сейчас ему бросила, была не сила, а открытость. Уязвимость. Она опустила для него щит. А за его спиной – шквал обломков, который он может на неё обрушить, даже не повернувшись. Он представлял, как его новая магия может обернуться против неё. Не нарочно. Случайно. Одно неловкое движение, одна неверная петля, один узел, затянутый чуть туже от неопытности или вспышки непонятного чувства. Её магия была звуком, полётом. Его – ограничением. Что, если он, сам того не желая, свяжет её? Не верёвками, а чем-то другим? Обещанием, которое не сможет сдержать? Чувством, которое не сумеет выразить, кроме как через эту грубую, неукротимую силу, только что прорвавшуюся наружу? Он уже однажды «связал» Анну обещаниями, которые оказались петлёй. История повторяется, меняется только декорация. Вечером у костра он отгородился от Юли и Виктора стеной молчания. Отвечал односложно. Когда она протянула ему хлеб, их пальцы почти коснулись, и он отдёрнул руку, будто обжёгся. «Не тронь. И я не коснусь тебя. Это единственный способ быть в безопасности. Для тебя». Он ловил её вопросительный взгляд. И каждый раз отступал. Не потому, что не хотел быть рядом, а потому что хотел этого слишком сильно. А его желание когда-то уже привело к смерти. Перед сном, лёжа в палатке Виктора, он долго смотрел на свои руки в темноте. Те же руки, что когда-то небрежно писали любовные записки, держали бокал, касались щёк других девушек. Теперь они помнили натяжение верёвки, отклик магии. Могли ли они быть нежными? «Ты знаешь ответ. Ты всегда знал. Твоё прикосновение – это проклятие. И лучшее, что ты можешь сделать для неё – это никогда не прикасаться». Он представлял, как из ладоней снова струится тот бархатный свет. Как он, неконтролируемый, обвивается вокруг её запястья не для удержания, а из желания быть ближе. Вот так всё и начинается. С «невинного» желания быть ближе. А заканчивается тишиной под водой. Нет. Не с ней. Он уже однажды связал её жизнью с собой. Этого достаточно. Больше он не имел права. Лучше быть холодным. Лучше казаться далёким, чем позволить этому тёмному сиянию внутри по неосторожности коснуться её и оставить на душе неизгладимый след. Он уже однажды утопил одно сердце. Второе он не переживёт. Если она станет второй Анной, он последует за ней без колебаний. И даже этого будет мало, чтобы искупить вину. Ничего не будет достаточно. Никогда.

***

Юле не спалось. В палатке было душно, а в груди – тесно. Кожа под майкой горела, а каждый нерв был натянут, как струна. Она выскользнула из палатки, жадно вдохнула ночной воздух, пахнущий хвоей и сыростью. Звёзды были такими яркими и близкими, что казалось, протяни руку, и зацепишься за Млечный Путь. Она подняла лицо, пытаясь утонуть в этом холодном величии, смыть им внутренний жар. И увидела его. Он стоял спиной к лагерю, неподвижный, как ещё одна скала. Тёмный силуэт на фоне чуть более светлого неба казался вырезанным из камня. Таким же твёрдым и недоступным. Казалось, он не дышит. Плечи, широкие и непривычно резкие теперь, были напряжены. Он просто стоял, будто пытаясь слиться с ночью. Юля замерла. Инстинкт велел тихо ретироваться. Но ноги будто вросли в землю. Он казался таким одиноким, что у неё в груди что-то болезненно сжалось. Она сделала нерешительный шаг в его сторону. Сухая ветка хрустнула под ногой. Георгий вздрогнул и обернулся так резко, будто его застали на месте преступления. В лунном свете его лицо было бледным, а в глазах на миг мелькнула тревога. Они смотрели друг на друга через несколько метров ночи. — Ты чего не спишь? — спросила она тихо. Голос звучал хрипло. Она увидела, как напряглись его плечи под тонкой тканью рубашки. — Не спится, — ответил он после паузы. — А ты? — Тоже. — Она переступила с ноги на ногу, скрестила руки на груди. Он кивнул, медленно возвращая взгляд к долине. Юля почувствовала, как в горле застревает ком. Она хотела что-то сказать, но слова казались фальшивыми. Потому что в его позе, в наклоне головы была такая усталая, вековая скорбь, что её собственные метания показались детским лепетом. Вместо этого она сделала шаг ближе, чтобы встать с ним рядом, но не касаясь. Плечом к плечу с пропастью между ними. Она просто стояла рядом, дыша одним с ним воздухом, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую ткань её штанов. Именно в этот момент, когда напряжение между ними достигло почти осязаемой густоты, из темноты кустарника у скалы бесшумно выскользнула рыжая тень. Лиса. Та самая, что приходила к Гоше-ребёнку. Та, что исчезла, когда он стал взрослеть. Она шла с тихой грацией, будто сама ночь расступалась перед ней. Её движения были точными, почти церемонными. Она остановилась ровно посередине между ними, посмотрела на Юлю, а потом медленно повернула голову к Георгию, устремив на него тот самый пронзительный взгляд. Лиса села на холодную землю, аккуратно подобрав под себя лапы и накрыв их пушистым хвостом, как королевской мантией. Затем подняла морду к звёздам, будто призывая их в свидетели. От её шерсти, от ушей и до самого кончика хвоста, исходило голубое сияние. Призрачное, как утренний туман над водоёмом. Этот туман рождался из неё самой, клубясь и уплотняясь, пока не окутал рыжую фигурку с головы до лап плотным мерцающим покрывалом. Через пелену тумана смутно просматривалось плавное движение, напоминающее танец или медленное пробуждение. Силуэт вытянулся, стал выше. Очертания головы смягчились, уши скрылись в волнах света. Туман колыхался, как живой, и из его глубин проступили новые линии: длинные стройные ноги, тонкая талия, плавный изгиб плеча. И вот из клубов рассеивающейся дымки, будто из-за занавеса, вышла девушка. В осанке её читалась врождённая сила и спокойная уверенность. Прямые огненно-рыжие, как расплавленная медь, волосы ниспадали на плечи. Лицо было гордым и печальным одновременно, а взгляд – полным спокойной уверенности. Голубые ручейки тумана обвивались вокруг её тела, скрывая наготу, струились по плечам, как живые шелка, сплетаясь в призрачное покрывало, а затем – в подобие длинного лёгкого халата с широкими рукавами. Ткань казалась сотканной из самого́ лунного света и горного воздуха: невесомой, но скрывающей каждую линию тела. А на шее поблескивал старинный серебряный медальон. Юля ахнула, отшатнувшись. — Таисия? Но девушка не смотрела на неё. Она стояла босая на холодной земле, в своём призрачном халате из голубого тумана, само воплощение древней силы. Воздух вокруг неё ещё дрожал. Её взгляд, полный невыразимой тоски, трепета и надежды, был прикован к Георгию. Она сделала шаг вперёд, и её рука потянулась к нему. Георгий замер, поражённый. В его глазах была только растерянность и непонимание. Девушка коснулась его руки, на её щеке блеснула слеза. Губы дрогнули, и в ночной тишине прозвучал хриплый, срывающийся от эмоций шёпот: — Дядя? Георгий отпрянул, будто от удара. Его лицо, освещённое луной, стало мертвенно-бледным. Растерянность сменилась шоком. Он уставился на рыжеволосую девушку, его рот был приоткрыт, но никакого звука не вырывалось. Только глаза, широко распахнутые, отражали лунный свет и её фигуру.