4. Хорошая неделя

      Спится хорошо, даже высыпаюсь. Утренние ритуалы происходят без первоначального залипона в стену, цель которого наконец-то включить мозги.       Весь день трачу на коммишены и заполнение таблицы, перепечатывание данных и упаковку писем, с последующим указанием получателей и их адресов. Готовые к отправлению письма я откладываю в открытый ящик, который разбираю только тогда, когда иду на почту. Там я обнаруживаю на дне бумажный конверт А4 с лицом Серого костюма и достаю его. Заглядываю внутрь. Деньги до сих пор там лежат, и, что с ними делать, я не знаю. Положить на счёт частями? Или не рисковать и просто ходить с ними по магазинам? О! Или тратить их на изготовление продукции? Все варианты хороши, но, как бы я ни пытался приукрасить наличие этих денег, от них меня воротит.       Чёрт! Все бы радовались такому подарку судьбы, как говорил Тимур! Вот и мне надо радоваться, а я смотрю на эти деньги и, чёрт, думаю, а вдруг это — те самые грязные деньги? Но ведь может так быть! Откуда я знаю, откуда они у этого мужика появились! Заработал? Да с чего бы он заработанные честным трудом деньги отдавал какому-то пацану с улицы! Это нелогично.       Я кидаю конверт на пол и зарываюсь пальцами в волосы, перебирая кучерявые пряди. Не может так просто быть. Деньги должны быть заработаны, иначе быть беде. Это правило вселенской кармы. Поэтому, вздохнув, я убираю конверт в пустую коробку из-под обуви и прячу её под кровать.       Если мне по-настоящему понадобятся эти деньги, я их использую, а сейчас пусть лежат.       Так же в течение дня мне пишет Макар. Начинает с обычного: «Привет» и «Как дела?». Отвечаю как в прошлый раз и, немного погодя, спрашиваю, а как дела у него самого. Зная, сколько нужно от него ждать ответ, я просто откладываю телефон и продолжаю заниматься тем, чем занимался до того, как увидел оповещение на телефоне.       После дел Макар спрашивает о том, чем я занимаюсь, и я скидываю ему фотографию свежего лайна. Через пятнадцать минут получаю его восхищение: «Круто», а потом голосовое сообщение. Я этому даже удивляюсь, сначала нейтрально, а потом с определённым вопросом: «Если он может быстро записывать голосовые, почему он сразу не делал этого?»       — Я посмотрел… Извини, что голосовое записываю, если что, напечатаю… И… Я п-посмотрел твои рисунки. Я не знал, что можно стать… Настолько лучше. Это удивительно. А ещё… Я так понял, ты их продаёшь? И открытки? И стикеры? Это круто… То есть… Я не думал, тогда я даже не подозревал, что это возможно.       И почему-то я ясно представляю себе, как искренне Макар улыбается, записывая это сообщение. Он говорит так, что я не сомневаюсь в его заинтересованности, в его положительном отношении к моей работе, но изнутри меня остервенелый голос вкрадчиво шепчет, что всё это счастье — мимолётно, что всё сломается, как было сломано раньше, что мне лучше ничего не ожидать и все эти его улыбки, которые я слышу в сообщении, снова превратятся в криво разинутые рты.       Я опускаю телефон и блокирую его. Мне надо освежиться. И за этим я иду в душ, пока не начинает слегка морозит под еле тёплыми каплями.       Макар меня дожидается. Не напирает и не просит ответа, даже если видит, что я всё прочитал. Понимает, что это могло произойти по ошибке, или знает, насколько шатко его положение в структуре моего нынешнего мира. Я ведь до сих пор могу поступить по-скотски и отправить его в игнор. Даже несмотря на то, что сказал. У меня всегда есть этот выбор. Я всегда могу поменять своё решение. Я всегда могу отказаться.       «Да, оказалось, что это возможно».       «Но ради этого пришлось поступиться своими гетеросексуальными принципами», — усердно ввожу я.       «Сработало».       «Хорошо что сработало. А то было бы обидно», — отвечает Макар почти сразу.       Да, если бы я нарисовал всех геев и это бы мне никак не окупилось, я бы снёс группу. Однозначно. Не хватало ещё такого пятна на моей репутации. Ага, огромного, маслянистого пятно, до которого никому бы не было дела. Кроме меня самого и моих воспоминаний, в которых я рассматривал с исследовательским интересом фотографии гомосексуального секса. Девчонок я тоже рисовал, и, к моему удивлению, они заходили не так плохо, как я ожидал. Интернету может нравится буквально всё, но только то, что будет удовлетворять их запросы. Вот и нужно подстраиваться. Рисовать то, что находится на слуху: например, Смерть из «Кота в сапогах». Хэштег в Твиттере показывал, что очень многие художники набрали базу именно на этом персонаже. Нужно ловить хайп и успевать сесть на его поезд, чтобы он принёс свою долю лайков, комментариев и репостов.       «Я сыграл в рулетку и выиграл», — так и пишу Макару.       Он отправляет эмодзи с аплодисментами, а потом что-то печатает. Наверное, я даже заинтересован в общении, но он мучительно долго! — пишет сообщения. Чёрт, это так достаёт. Я привык к быстрому общению, чтобы за минуту мы перекинулись десятью сообщениями, а Макар только пятнадцать минут печатает какой-нибудь коротыш. У него с мозгами совсем так плохо?       Эта мысль не радует, совсем не радует, вызывает и презрение, и жалость. Нельзя так далеко заходить, даже если наркотики очень помогают справиться с реальностью. Какой же он идиот, раз докатился до этого.       Вспоминаю его группу в пабе, как всем им было весело и ржачно, как они наслаждались своим самоощущением и тем, что говорили. Наверняка находили это остроумным и очень метким, а на деле несли какую-то ахинею, которую разобрать было сложно, да и не хотелось.       Я смотрю на отросшие ногти, смешавшуюся тёмную краску под ними, тру большой палец об остальные и решаю их постричь.       Вся неделя уходит на то, что я либо рисую и выполняю заказы, либо пытаюсь общаться с Макаром, от которого нужно годами ждать ответа, либо скачиваю мини-игры на телефоне и, отключив интернет, играю и играю, собирая три в ряд, паззлы и проходя бегалки, пока не начинают болеть глаза. Идея с кружками, кстати, не особо хорошо встречается публикой, и я откладываю её в ящик.       За всё это время я нарисовал семь коммишек, большая часть из которых были скетчевыми головами. Такой разброс по цене привлекал людей, которые не обладали широким финансовым карманом, а мне давалось легко, потому что позволяло долго не сидеть над одним рисунком, но на последний я потратил почти три дня, потому что это был полнорост с проработанным задником. И конечно, за такую работу я не брал мало, но и сидел с ней больше шести часов каждый день. Повезло, что заказчик был на связи, и я мог с ним всё обговорить одномоментно и сразу продолжить работу, не оставляя её даже на пару часов.       Вылилось это в сухие глаза, которые я успешно закапывал после того, как закончил работу. Рисование так поглощает, что просто не могу от него оторваться, пока не доведу до конца. Даже если это работа, заказ, даже то, что внутренне мне несильно нравится, по типу тех же геев, люди-то довольны, рады, почти что счастливы. Доводилось рисовать обложки для фанфиков, особенно запомнилась пара из брюнета и рыжеволосого мальчишки. У автора была своя неплохо раскрученная группа и люди оттуда заглянули ко мне, спрашивая, а будет ли что-то ещё подобное. Да, людям нравились не просто геи, а геи, которых они сами собой свели, даже если в реальности между ними такой гомосексуальной искры не проскакивало. Но чем бы дитя не тешилось, так ведь? А мне это выгодно.       Значит ли это, что я наживаюсь на людских пристрастиях? А как иначе? Нужно же как-то выживать, либо ты рисуешь только то, что интересно тебе и, возможно, со временем собираешь свою аудиторию, маленькую, но преданную, либо распыляешься на всё то, что «пипл хавает». Значит ли это, что я небрежно отношусь к аудитории? Чёрт, а ведь со стороны так может показаться, но если бы не было их, не было бы и меня, они — часть моего пусть и маленького, но успеха, без них сидел бы я в своей пыльной группке и лапу сосал, а я так не хотел, поэтому и решил выйти за рамки. Иногда, чтобы получить общественное признание, свои лайки и комментарии, так надо делать, потому что мир обращает внимание на то, что нужно лично ему. А попадёшь в его предпочтения ты или нет — большой вопрос.       В течение этой недели я немного узнаю про нынешний быт Макара. Он нигде не учится и нигде не работает. На вопрос, откуда у него такие деньги на самообеспечение и по тому делу тоже, ответ на который я знал, он мне сообщает, что его обеспечивают родители. Как и раньше. Конечно, об этом было сложно забыть, потому что, наверное, в классе он один был из относительно богатой семьи, которая легко зарабатывала себе за три месяца такие деньги, чтобы летать на каникулах заграницу и при этом легко оплачивать ипотеку. То есть они были настолько богаты, что я даже вообразить себе не мог, представляла ли моя семья такие деньги вообще. И, став старше, я понял, нет, мы о таких деньгах даже не мечтали, а семья Макара жила в безбедности. И родители даже обеспечивали его сейчас, и я задал вытекающий из этого вопрос: «Они знают, на что ты тратишь деньги?»       Не знают. Естественно Макар им об этом не говорит, иначе бы отрезали все денежные каналы и отправили прокапываться в психушку, а потом на анонимные собрания наркоманов, где каждое заседание начиналось бы со слов: «Я Макар, и я наркоман».       Служить он не служил, повезло ему с болячкой, благодаря которой оказался негоден. Поэтому после восемнадцати он оказался полностью свободен и ни капли не ограничен в своих финансах, но он сказал, что столько тратит на наркотики, что он врёт родителям о том, где живёт. Ему выделяют столько денег, чтобы он жил в полноценной квартире, но он снимает, как он выражался, убогую студию, где даже мебели нет, и это чтобы сэкономить.       Я говорю, что это не рационально и однозначно выглядит так, что Макар увяз с головой. Я бы подобрал сравнение сильнее, но глубже головы не увязнешь!       Меня бесит, что Макар делает со своей жизнью. Так и хочется сказать: «Хочешь общения со мной? Иди лечись! И потом поговорим», но я понимаю, насколько это невозможно для него. Если он за два дня до встречи со мной не будет прикладываться, то это уже будет хороший знак, а так… Сложно представить, что нужно от него ожидать. Бывших наркоманов не бывает… Да? Это зависимость не только моральная, это зависимость, которая перестраивает твоё тело, твой мозг. Это по-настоящему опасно, потому что… Разве это не страшно, когда с тобой подобное происходит? Но мне ли это говорить? Раз в две недели я встречаюсь с Тимуром, и мы сидим в пабе не чаи гоняем. Но если мы не будем пить, а пойдём гулять, я от этого не умру, а Макар… Может, даже и умрёт. Кто его знает, раз он свой комфорт променял на то, что можно сэкономить.       После этой темы я отложил телефон и не отвечал Макару до следующего дня, а потом он, как ни в чём не бывало, снова пишет «Привет» и «Как дела?». Он всегда пишет это утром, будто ему это настолько важно.       Были на неделе и очередные наброски с атлетично сложенным парнем, на которого Лиза и Даша демонстративно облизывались, прикрываясь от него альбомами, но так, чтобы Паша их увидел. Он строил постную рожу и говорил, что будет месть и в следующий раз — обязательно! — придёт девушка с прекрасными формами. Давать ему надежду мы не стали и тихо приступили к рисованию. Кстати, по каждому выложенному рисунку Макар мне отписывался. Намекал на то, что он следит и ни на один день не забывает, чем я занимаюсь.       Даже не знаю, приятно мне это или нет. Он как фанат. Но не то чтобы мне не нравилась похвала. Нравится конечно. Приятно, когда признают навыки, ради которых столько лет трудился, мне по этому поводу иногда даже в личку пишут — просто оставляют пару добрых слов, которым достаточно от меня «Спасибо».       Один день вечером я сижу с художниками в Дискорде. Все обсуждают буквально всё, что у них произошло, и только я один говорю, что рисую-рисую-рисую. Они отмечают, что я делал это и в прошлый раз, и в позапрошлый, а я им напоминаю, что у меня ещё сессия была и столько рисовать не было физически времени. Они с этим соглашаются, но добавляют проклятое «но», которое заставляет меня заныть.       Меня считают трудоголиком. Я себя им не считаю. Я просто делаю то, что в моих силах, потому что мне позволяют возможности. Кто-то опять озвучивает мысль, что я могу перегореть и мне нужно быть осторожным, потому что неизвестно, когда эта дрянь меня настигнет и огреет дубинкой. Я всех благодарю за сочувствие и замолкаю, чтобы больше ничего подобного не слышать.       Я им искренне благодарен, но иногда мне кажется, что люди не учитывают, что у всех разный темп и степень погружения в дело. Кто-то рисует для себя, а я рисую не просто для себя, но и для других, это априори требует большей самоотдачи, и то, что я получаю взамен, меня вполне устраивает. Да и вообще, как отследить тот момент, что ты начинаешь выгорать? Если меня резко огреют по голове, не значит ли это, что я не смогу это предсказать? И не значит ли это, что мне нужно работать, пока получается? Я думаю, что так и надо делать, а потом я смогу взять перерыв и отдохнуть сколько надо. Вот сколько это выгорание длится? Неделю? Две?       Я проверяю и выдыхаю «оу».       Может переклинить так, что потом и не вернуться. Вот это плохо. Мне такого не надо, поэтому я проверяю звоночки. Прочитав список, я отмечаю, что у меня ничего подобного нет, от слова совсем. Значит, я стабилен и я в порядке. Но на всякий случай я выписываю сигналы на бумаге и вешаю её на стену около мольберта. А потом понимаю, что это будет видно, только если я буду рисовать вот именно здесь, а большую часть времени я рисую на планшете. Очевидно, что на планшет я это клеить не буду. Тогда куда?       Я хожу по комнате и примеряюсь. Лучшим вариантом становится «над кроватью», туда и клею. Выглядит как молитва ухода ко сну. Как-то нездорово. Не притянули я этим демонов? Стоит задуматься.       Перед окончанием недели Макар просит о новой встрече, снова в центре, погулять. Через три дня. Я прикидываю, могу ли и понимаю, что вообще не понимаю со своим графиком, в котором я только рисую, есть ли у меня время на то, чтобы с кем-то встретиться.       Вот это уже нездорóво. Надо сделать себе выходной! Сделаю два. Поэтому ещё пишу Тимуру, может ли он где-то там же со мной встретиться, посидеть. Он может. Отлично. Макару пишу, что согласен.       Ну вот. Никакой я не трудоголик, просто человек, который активно стремиться к своим целям. Чем больше я выполняю заказов, тем больше вероятность, что меня, как добросовестного исполнителя, кому-то порекомендуют, и так далее, посредством сарафанного радио, разлетится обо мне молва… И перешли мы на язык, на котором я обычно не говорю.       Чёрт…       Я откидываюсь на подушку.       В целом, всё хорошо, мне нравится. Каникулы длинные, два с половиной месяца осталось, чтобы накопить побольше денег. Может, за этот период я смогу увеличить свою базу и денег с донатов и заказов наконец-то будет достаточно, чтобы родители ничего не присылали? Им-то эти деньги точно лишними не будут.       Точно. Я вспоминаю про деньги под кроватью. Можно эти деньги частями отдавать им! А говорить буду, что заработал на рисовании, ну конечно! Вот куда их можно направить!.. Только боюсь, как бы карма не перешла на них… Это было бы ужасно, если бы на них свалилась какая-нибудь хрень вместо меня. Но… Я думаю, что можно попробовать. Начать нужно с… Со скольки? С двадцати тысяч? Или лучше тридцати? И лучше сейчас это не делать, а через недели две, когда я смогу честно сказать, что заработал. И это не будет даже ложью. Отлично. Просто отлично.       Только, жизнь, давай без кармы? А если и будет, то не на мать и отца, а на меня. Чтобы я уже со всем этим разбирался. Если станет совсем впритык, просто верну эти деньги мужику в сером костюме. Пусть подавится ими.       Чёрт, какой же я мнительный. По-моему, это опаснее того, что я постоянно рисую.       Даже деньги принять не могу как нормальный человек.