18. Пара недель безделья

      На следующий день я просыпаюсь с соплями, кашлем и температурой, а за окном +25 градусов. Тело разлагается прямо по пути до ванной, а потом на кухню. Я думаю, что ещё немного и мои конечности отвалятся, потому что мышцы, кожа и сухожилия стали для этого непригодными. Но этого не происходит, и я просто очень медленно-медленно ем и пью. Закидываюсь Терафлю, а потом провожу весь день в кровати, отлично отходя ко сну.       Три дня я не трогаю ни телефон, ни планшет. Встаю только для того, чтобы выпить разведённые кипятком порошки и перекусить какими-нибудь вафлями или печеньем, потом лежу и крепко, беспробудно сплю, пока дела в реальной жизни всё накапливаются и накапливаются.       На четвёртый день я всё-таки ставлю телефон на зарядку и разбираюсь с собственным отсутствием. Маме отписываюсь по болезни, Тимуру и Макару тоже, и уж тем более во всех группах, потому что мелькают последние сообщения, которые беспокоятся о моём отсутствии. Раньше я каждый день что-то выкладывал, даже если это был кусочек коммишена. Отписываюсь так же заказчикам, объясняя ситуацию. В группе художников вижу, что Паша скинул целую кипу набросков горячей студентки. Он её дождался, но именно в тот день, когда дождался, на набросках был лишь он один, потому что у всех оказались дела, и теперь, ясное дело, никто ему не верит. Думают, что перебрал парень, немного отчаялся.       Я этому улыбаюсь, потому что думаю, что тот, кто сейчас отчаялся, — это я сам. По-настоящему, не от какой-то там девушки на художественных набросках.       Никуда идти не хочется, а нужно сходить за продуктами, ничего делать в принципе не хочется, но надо, у меня нет права столько отдыхать и на так долго исключать себя из жизни. Вон, Макар за три дня перепугался и завалил меня надеждами на то, что со мной всё в порядке.       Всё в порядке. По крайней мере с моим телом… То есть оно живо, не мертво. Да и умирать ради такого я не планирую. Ради прошлого… Пусть и мерзотного и противного до тошноты.       Я только и делаю, что вспоминаю, что было на его квартире, как он трогал меня там, где меня не касались даже девушки, как я позволял ему быть во мне, хотя я никогда не рассматривал себя таким образом вообще, как он целовал, а я поддавался и упивался этим. Я действительно это любил. Ровно до момента, пока воспоминания о Макаре не изнуряли сознание, и я не пытался снова от этого сбежать.       На сообщения отвечаю редко, и по большей части только заказчикам. Пока болею, отрисовываю три полу-скетчивые головы и один полнорост. Это всё, на что меня хватает. Заказы на время прикрываю. Нужно снова думать о том, как я вольюсь туда, с чем у меня до этого и так были проблемы…       Как же это бесит. Одни проблемы наваливаются на другие и всё рушат.       Я откидываю голову и шиплю. От бессилия, которое уже в глотке сидит и издирает изнутри. Хочется снаружи ногтями разорвать кожу, чтобы избавиться от ощущений. Я даже начинаю почёсывать, но понимаю, что нельзя этому брать верх. Я уже и так один раз проиграл, проиграть ещё раз? Нет, нет и ещё раз нет.       Поэтому я продолжаю рисовать. Рисую весь день и ночь, пока не начинает рубить, сплю до талого и начинаю сначала. Забываю про еду, воду, кашель остаётся со мной ещё на неделю, но я им не занимаюсь. С кашлем можно весь месяц мучиться, даже если лечить. Кашель — это фигня, на фоне всего остального.       Завершение большой части заказов и открытием нового набора коммишей я решаю отметить с Тимуром, вот только когда мы встречаемся, я залипаю лишь на том, как устали и иссохли глаза и как меня тянет спать. От Тимура это не утаивается.       — Что-то случилось? — Он подходит к вопросу аккуратно, попивая пиво, не делая из этого тему новостных каналов.       — Может быть. — Я пью сидр и расплываюсь в улыбке — фальшивой улыбке. Это единственная доступная мне эмоция сейчас, чтобы не показывать талого равнодушия. — А как определил?       — Пе-ервое, — серьёзно говорит Тимур, выставляя указательный палец, — ты не сказал, как я сегодня выгляжу.       — А! — Ведь точно не сказал, даже не посмотрел. — Но тут и дураку ясно, что ты выглядишь прекрасно.       — И новый маник не оценил.       — Каюсь.       Тимур усмехается и добавляет средний палец.       — Второ-ое — у тебя больной вид, несмотря на то что ты выздоровел. Третье — глаза красные. Радуюсь, что ты ещё нос себе не чешешь.       Я заливаюсь смехом и отпиваю. Тимур тоже улыбается, но достаточно сдержанно, чтобы я понял, его моё состояние волнует.       — Да, ты прав, — я кладу руку на глаза, — кое-что случилось.       — Что-то серьёзное?       — Как тебе объяснить… — Правду выдавать я не собираюсь — это не то, о чём я вообще хочу думать. — Вот представь себе, что твои родители развелись, — я смотрю на Тимура, — но ты об этом не знал и вы продолжали жить как раньше одной семьей. Вот где-то такое ощущение.       — У тебя… Родители развелись? — серьёзно спрашивает Тимур.       — Не-ет! Представь себе! Это примерное описание ситуации. То есть оно было, но ты об этом не знал, а сейчас оно выползло, и ты не знаешь, что с этим делать! Оно вот есть, лежит перед тобой, болтыхается какими-то полудохлыми чувствами, а ты смотришь с омерзением и не понимаешь, как с этим говном разбираться!       Тимур удивлённо хлопает глазами.       — Даже и не знаю, что сказать… — отвечает он, но пиво не берёт. — То есть всё настолько плохо?       — Да! — И я сам, честно, не понимаю, чего ухожу в чувства и махаю руками. — Я не знаю… — Я откидываюсь на спинку скамейки и берусь за волосы с правой стороны. — Просто не знаю…       Поднимаю глаза на Тимура, а по нему видно, хочет помочь, что-то сказать и сам не знает.       — Плохо это, — роняет он.       — Да.       — Я могу тебе чем-то помочь?       — Не знаю. Я… Просто не знаю, что я могу сделать. Как… Куда… К кому. Просто не понимаю. — Я беспорядочно брожу глазами по излюбленному пабу и не могу насладиться его средневековым антуражем.       — Мне жаль… Что получилось так.       И мне жаль.       Сидим мы как обычно, но я прошу Тимура взять эстафету первенства в нашем разговоре. Он говорит, я спрашиваю и комментирую, и за этим простым делом, я на время отключаюсь, хоть и изрядно клюю носом, потому что алкоголь сильно расслабляет.       Дома сплю как миленький, а новым утром берусь за старую работу. «Дискорд» и наброски обхожу стороной. Макар вообще перестаёт писать и я ему ничего не говорю, потому что не знаю, за чем я вообще к нему могу обратиться, в таком состоянии. Наверное, он думает, что после последней встречи я о нём и думать не хочу, потому что он изговнил мне жизнь. Но… Не всё так просто. Не всё так однозначно, как в это бы хотелось верить мне, ему, даже этому мужику, который захотел спустя столько времени откупиться от меня деньгами за то, что сделал.       Он же поэтому мне отдал деньги? Потому что решил, что изнасиловал школьника, и теперь пытается обелить свою душу. Я веду шеей и вздыхаю. Только вот я тоже был на это согласен, но он видит в этом ошибку и пытается исправиться. Как и Макар, который говорит о том, что хочет всё исправить. А как ты это исправишь? Видимо, с этим и ему, и мне просто надо примириться и жить дальше. Только вот это «примириться» не из разряда простых вещей.       Есть люди, которые на проблемы говорят «забей», а когда их спрашиваешь, как это сделать, они отвечают: «Просто забей», а как это «забей» сделать — нет, потому что сами ничего в этом не понимают. Только советы свои тупые раздавать могут. Так и я сейчас себе могу сказать: «Забей! Это было проклятых четыре года назад! Ты успешно не вспоминал Макара, теперь можешь успешно не вспоминать то, что было забыто!», могу, только повлияет ли это на что-то? Абсолютно нет, никак, никаким образом. Потому что это не так работает. Это «забей» происходит само по себе в тот момент, когда ему будет удобно, а не тогда, когда ты ему прикажешь. Вот и всё.       Поэтому мне и остаётся что заниматься теми вещами, которыми я занимался раньше и надеяться, что само пройдёт. Что время залечит. Что я перестану отводить этому такое колоссальное значение. Когда-нибудь. Может быть. В этой жизни. Или в следующей.       Не верю я, что это пройдёт вообще. Не со мной.       От лета остаётся совсем мало. Свой план по привлечению аудитории я не выполнил, хотя людей уже достаточно много на Boosty и они окупают прилично, но вот с коммишами беда, и я не знаю, как мне с ними разбираться, если я даже сам с собой не разбираюсь.       От безысходности постукиваю планшетом по лбу, а потом смотрю на жирное круглое пятно на экране и оттираю.       Когда думаю, что я ещё могу сделать, я пишу Макару, спрашиваю всё то, что он спрашивал у меня. Я даже не надеюсь, что он ответит. Кто его знает, чем он сейчас занимается, с кем он сейчас находится, но сообщение читает быстро и так же быстро мне пишет, не как обычно с задержкой. Меня это удивляет.       «Привет!       Как дела?»       Мой вопрос он игнорирует, задавая свой собственный. Аналогичный. От этого я морщусь. Аж думаю не отвечать, но потом всё-таки понимаю, что будет сильно по-детски, и печатаю: «Более-менее».       «Рад», — приходит в ответ.       «Сам как?»       «Нормально       Волновался»       «За что?» — уточняю, хоть и понимаю, о чём — ком — речь.       «О тебе», — естественно.       — Думал, что я решу выпилиться? — записываю голосовое.       Он видит, что у меня есть возможность это сделать, и повторяет за мной:       — Не знал… Чего вообще ждать… Вдруг тебе будет противно… Со мной общаться.       Вот поэтому он не писал. Боялся, что будет навязываться. Когда мы только снова начали общаться, он этого явно не боялся… Интересно получается.       — Да ты мне не противен, — отвечаю, — просто я сам не знаю, что делать… Живу на изнеможении, можно сказать. Никуда не хожу, ни с кем не встречаюсь. — Я сглатываю. — И рисую до последнего, чтобы потом без ног спать, потому что… Я вижу то, чего не хочу видеть.       Когда сон неровный, я чувствую себя в нём под прицелом чужих карих глаз. Они смотрят, а потом пожирают, не позволяя мне пискнуть. Я даю им это. Моё тело поглощает топь, мне страшно, но одновременно с этим очень приятно, и от этого я чувствую себя ещё хуже. Когда я просыпаюсь, ощущение множества рук проходится по телу, и я просто не могу с собой совладать, начинаю панически дышать, не в состоянии нормализовать работу лёгких, теряю фокус и расплываюсь. Если пытаюсь встать, то теряю равновесие. Если лежу, то проваливаюсь под воду и не могу двигаться — безвольно барахтаюсь. Сердце ревёт и жмётся так, будто его насильно заставляют это делать. Меня морозит, и я сжимаюсь эмбрионом, дыша на собственные ледяные пальцы.       Это всё очень плохо.       «Вспоминаешь что было тогда?»       Конечно! Но Макар уточняет для того, чтобы думать правильно о том, что случилось.       — Я стараюсь не думать и это вроде как получается. Но при этом я абсолютно… Безоружен. Перед непониманием того, что в тот день произошло. И как было потом. Странно всё это. Малообъяснимо.       Макар читает, но не печатает и не записывает голосовое. Я бы тоже не знал, что мне следует сказать в такой ситуации. Я даже сам себе не знаю, что тут сказать, чего тогда можно требовать от других людей? Вот я и не требую, откладываю телефон и беру планшет. Приходится ждать привычные пятнадцать минут.       «Извини       Я никогда не был в таких ситуациях и не знаю что говорить»       Вот и я об этом. Никто не знает, потому что это даже не рядовая вещь «мне грустно» или «нет настроения». Настроения, конечно, нет, но причина-то не чтобы такая обычная. Она меня подавляет, она меня касается слизкими прикосновениями и утягивает в прошлое, от которого я хочу избавиться.       Которое мне не нужно.       «Всё нормально       Я тоже ничего не понимаю»       — Если что… Я всегда готов помочь, — оставляет надежду.       Я улыбаюсь и пишу «Спасибо», картонное и не искреннее.       После этого сны становятся хуже, даже если я довожу себя до изнеможения, засыпая под утро. Я и так постоянно усталый тем, что нужно рисовать с утра до ночи, так я теперь ещё нисколько не высыпаюсь, потому что чувствую там всё то, что пытался столько времени заглушить, и так реально, будто человек находится со мной в одной комнате, на одной кровати. Будто он реальный.       Я каждый раз подрываюсь на кровати, а потом начинаю бить одеяло, пинать его ногами, а затем кричу в подушку, затыкая собственные уши. Я не могу больше переносить эти воспоминания, я больше не хочу в них погружаться! Я хочу жить, как раньше, нормально, без всего этого дерьма, с которым теперь нужно примириться! Я не хочу, не хочу, не хочу! Но слушало ли бы меня моё подсознание, откуда вся эта погань идёт? Конечно, нет. Ему было поебать.       А меня это изводит день за днём. Ссылаюсь на плохое самочувствие маме, которая хотела показать Марвина вживую, а не только на фотографиях. Отец хотел назвать его «Маврином», но в паспорте ошиблись, и он стал Марвином. Была бы девочка, назвали бы Арией. Это всё прекрасно, конечно, но как же мне не было до этого дела… И меня это бесило. Мне есть до этого дело! Просто сейчас я ничего не могу с собой поделать…       Всё туловище и конечности заходятся во внутренней чесотке, от которой никак не отбрыкнуться, сколько бы я не чесался, сколько бы не дёргался, отгоняя паршивые чувства, как бы не был измождён тем, что происходит во мне.       Прикладывать силы становится непосильным. От слов «держись» и «всё будет лучше» только хуже. Я не могу их переварить. Иногда меня рвёт, иногда болит голова. А иногда рвёт, потому что слишком сильно болит голова. И всё это не даёт мне покоя, мне кажется, что нет ничего, что облегчит боль, и почему-то тогда я вспоминаю о том, что сказал мне Макар.       Что я могу сделать с ним то, что сделали со мной.       Может быть, тогда мне станет лучше? Если я окажусь сверху? Если это я буду тем, кто будет брать?       Я пишу Макару, но даже не надеюсь, что он согласится.       «Я хочу приехать к тебе», — пишу ему дрожащими пальцами, которые теперь хочется начать кусать.       Я уже давно не стриг ногти, и они отросли белыми пластинами.       «Приезжай       Я дома»       Дальше писать просто боюсь. Как я могу о таком просить? Как я должен об этом написать, чтобы он всё понял? «Я хочу трахнуть тебя»? Нет, я же не трахать его буду… Нет, вообще-то это будет то самое… Просто я хочу, чтобы это было другим. Потому что для меня это другое.       «Я не в гости», — пишу так и даже не надеюсь, что он поймёт.       И да, не понимает: «Извини Федь. Я не понял».       Я запрокидываю голову и жмурю глаза, потом подношу телефон к губам и зажимаю значок микрофона:       — Ты сам говорил, что я… Ты… Что ты можешь оказаться на моём месте. Я хочу за этим приехать.       Когда отпускаю палец, лицо горит. У меня никогда не было нормального секса, и я действительно хочу, чтобы он был вот таким? И что-то изнутри шепчет «да». Я тоже хочу этого… Я не хочу быть одним, кто переживает подобное.       «Хорошо       Купи презервативы», — спокойно пишет Макар.       Почему мне кажется, что спокойно? Потому что он прослушал сообщение и написал. И всё.       Да, надо будет купить презервативы. Раз уж я хочу это сделать.