Клятва и корень

Февраль 1774 года. Потёмкин жил в Петербурге у сестры уже месяц, каждый день перечитывая письмо, полученное на турецком фронте в декабре: «Господин генерал — поручик и кавалер, я желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, прошу Вас не вдаваться в опасности. Вы, читав это письмо, может статься, зададите вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам доброжелательна». Каждый раз просматривая его, грыз ногти, прихватывая и кусочки кожи с пальцев, так душа разрывалась надвое. «Мягко, матушка, стелешь. Рассыпалась в хвалах, настолько сильно нужен стал». На четвертый день размышлений явился курьер из дворца. Государыня велела лично Потёмкину доложить об обстановке во 2 армии. Она пожелала слушать доклад в парадной спальне. Когда он пришел, Екатерина увидела румянец на щеках, но разумно не стала сразу принимать на свой счет. Это могло быть следствием мороза. В комнате стоял большой стол с ящиками. Свечи заменяли уже ушедшее с небосвода солнце. Она пригласила сесть напротив и выложить бумаги. Стареющая императрица облачилась для свидания с ним в платье редкого фиолетового цвета, без фижм, ей казалось, что так она произведет больше впечатления. Прильнув губами к руке её величества, он задержался так чуть дольше, чем полагается докладчику, но больше она не приметила ничего, что говорило бы о былой любви. «Совсем не смотрит на меня. Уткнулся носом в написанное и читает, как пономарь, нарочно что ли так внимательно буквы изучает, чтоб закрыться от меня?» — огорчённо думалось ей. — А ногти очень изгрыз, в первый раз вот так. Значит, еще сумневается, мучиться, бедный». Четверть часа Потёмкин сообщал о числе погибших и заболевших, о затратах на экипировку и продовольствие, о состоянии лошадей и заготовке фуража за прошедшие четыре месяца. Екатерина перебила: — Я, ласкаясь к тебе по сию пору много, не предуспела ни в чём… — мягко дотронувшись до руки. — От чего не хотел идти ко мне, если приехал? Он хотел оставить вопрос без ответа. — Позвольте продолжить? — и осторожно высвободил руку. " Должно быть, вся любовь закончилась после той летней ночи в доме Шувалова… Что же мне делать без него?!» А вслух она произнесла, в спокойном тоне, предназначавшемся для статс — секретарей, только едва заметно проскользнула обида маленькой девочки: — Нет уж, сударь, потрудись ответить. — Хочется, так слушай. Приехал я только доложить. Не хочу быть фаворитом, не хочу быть твоей игрушкой! Я не Васильчиков. Потемкин резко встал, намереваясь уйти без позволения. Екатерина тоже поспешно поднялась, преграждая путь к дверям. — Кто просит быть игрушкой? Я прошу стать моей опорой. У Павла есть Панины, Дашкова и братец её Воронцов, а у меня нет никого, могущего их перевесить. Все, кто восхищаются и рукоплещут мне сегодня, и пальцем не пошевелят завтра, если сын решиться на заговор. А ты меня любишь, любишь же? Не сказал ни да, ни нет. Парой, он её ненавидел, потому что знал, в словах Петра III о великих умах, которые выжимают нужного человека до капли, а потом выбрасывают, как ненужный лимон, была доля истины. — Я не знаю, как быть: с одной стороны турки, с другой Пугачев, с третьей Панин… Ты умнее меня, Гришенька, помоги! А я навек твоей буду… Цвет глаз, уже начавший блекнуть, стал ярче из — за стоявших в них слёз. «Пусть плачет. Если куплюсь, потом всю жизнь жалеть буду, слыша о череде таких же безмозглых красавчиков, как Васильчиков…» Екатерина потянулась к нему, чтобы при помощи флорентийского поцелуя — весьма весомого аргумента — молить остаться. Он противился, остановив руки соблазнительницы на щеках. — Чаю, век этот долог не будет. Говорят, в вашей постели побывало сто фаворитов после окончания случая Орлова, среди них и простой дворцовый истопник. — не щадя ни царского, ни женского самолюбия, прямо в лицо бросил он, отстраняясь. — Вы забыли упомянуть коня, сударь, после истопника. Чёрт бы побрал французов с их воображением! — процедила сквозь зубы женщина, мысленно проклиная этого грубияна и свою неспособность очаровать его. Шумно выдохнула, успокаиваясь, и продолжила: — Гриша, тебе ли верить грязным сплетням? Ведь уже больше тридцати лет ты знаешь меня. — вспомнив о своем возрасте, Екатерина поморщилась. — тебе известны и хорошие и плохие мои стороны. Ты был таким ласковым мальчиком, — левая рука опустилась на грудь. — я верю, что и сейчас нет в сердце этом зла. Екатерина удостоверилась, что бьется оно сильно — сильно. «Можно придать глазам холодное выражение, но влюбленный никогда не сможет унять бешеного сердца при виде возлюбленной». Женщина не собиралась отступать. — Бог даровал людям рот, дабы они говорили и могли понять друг друга. Она переместила руку к устам, проводя пальцем по контуру. «Вот бы знать, не затерялось ли в её лютеранских именах Евы, родительницы человечества…» Чувствуя, что дыхание перестаёт быть ровным, Потёмкин старался думать о деле бутовщика Емельки. — Пока идёт война, Пугачёва не одолеть. Кто против него? Коменданты провинциальных крепостей, которые родились при начале царствования Петра Алексеевича, с гарнизоном в два десятка людей и единственной пушкой, которая в последний раз стреляла при Иоанне Васильевиче. Нужен внешний мир, чтобы обрести мир внутренний. Достаточно Европу и турок напугали. «Ледяной совсем. Плохо дело. Придётся выбрать другого, но кого? Где найти вторую такую золотую голову?». Следовало поблагодарить за совет и отпустить обратно на фронт, но ей хотелось отыскать причину, почему он не хочет остаться. — Чего ты боишься, скажи ради Бога? Счастье иногда под самым носом, но люди его предпочитают не видеть. Смири гордыню и обретёшь, что пожелаешь: место в совете и военной коллегии, деньги, титулы графа- князя. Единственным отныне будешь. Потёмкин отвернулся. Если посмотрит ей в глаза, точно поверит в эту ядовитую ложь. — Не обещай, матушка, того, что не исполнишь. Я твоё знаю сердце: через год или через десять лет, но будет другой. Эта мысль приводила его в бешенство. Женой она ему не станет никогда. Мода французов на жизнь втроём сама по себе была мерзка. Камердинер и лакеи, играющие в карты в соседней комнате, услышали эти резкие слова, но продолжили партию. Им было велено не появляться в комнатах в этот час, чего бы они не услышали. « Не просто умён. Умён, как чёрт». — А это станет хуже смерти. Видеть тебя с другим сейчас не то, ежели останусь и потом, после всего знать, что другой моё место занял. — сказал он гораздо тише. В нервном волнении рука опять потянулась ко рту, ногти были столь коротки, что обгрызать было нечего. — Успокойся, Гриц, не терзайся так. Никто уже его так не называл. Сестры выросли и уехали к мужьям, мать в письмах обращалась полным именем. Детское прозвище заставило сердце смягчиться. Вспомнить её невинной и беззащитной, растерянной девочкой в тот вечер после свадьбы со слабоумным герцогом, по досадной случайности ставшим наследником престола, а позже и императором России. Страх быть покинутым на время исчез. Ему тут же вспомнилась жизнь в монастыре, когда он был трудником. Редкие дни и и ночи обходились без мысли о Екатерине. А она уже мирилась с мыслью, что сейчас останется одна, желая сказать ему последнее, произнесла, уже простившись с надеждой: — Принудить никого нельзя. Раз хочешь вернуться в лагерь Румянцева, благословляю… Чёрные мысли о заточении в Шлиссельбург и забвении, запрете имени в истории, кружились обрывками в воображении Екатерины. Холод крепостных стен стал почти натуральным. Подобный ужас окутывал душу лишь в безумное лето перед коронацией. Всё тело пробрало дрожью. Внезапный, как раскат грозовой молнии, французский поцелуй заставил забыть страшные думы. Чего-чего, а такого она не ждала. Полтора года с Васильчиковым, хворым, меланхоличным «замороженным супом», которым руководил Панин, помогли позабыть, что есть мужчина. Гриша взамен своей головы желал получить императрицу всея Руси в жёны перед Богом. Голова перестала соображать. — Поклянись, что повенчаемся, тогда останусь. — Раньше, чем прозвучал ответ Потёмкин взял её на руки. — Я хочу быть над всеми прежними от того, что тебя никто так не любил. — Слово даю, пойду за тебя. — отвечала Екатерина, чувствуя волну приятного томления в животе. Давно ей не приходилось быть в таких сильных руках и смотреть, в полные желания глаза. Он расстёгивал маленькие пуговицы на лифе платья, чтобы забрать крест и дать взамен свой.

***

Павел встал с кровати, оставив новую жену в спать в одиночестве. Он снял с шеи ключ, вставив в его в замок ящика стола. Достал толстую тетрадь в пурпурном переплете и начал писать. Из дневника Павла Петровича: 27 сентября 1776 года. Вчера я женился на принцессе Марии Доротеи. Ещё не привычно называть её Машей. Утром я не пил чаю, весь день я не позволял себе есть, опасаясь того, чтобы желудок мой не отторгнул пищу от волнения. Одевался для венчания в мундир Кирасирского полка. Пока парикмахер занимался мной, говорил с Сашей Куракиным и Заводовским. Последний нравится мне всё больше. Он любезен и почтителен со мной и совсем не такой, как Циклоп, который, надеюсь, быстро уберётся отсюда в турецкие степи. Пётр Александрович обещал, что поспособствует моему назначению в Совет. Еще он сказал мне: «Я не вижу никого, кто бы интересовался судьбой Отечества, кроме Вас и братьев Орловых». До выхода в церковь долго молился. Просил Бога, чтобы эта жена мне не изменяла. Она красива и умна настолько, что мы не раз беседовали о геометрии и алгебре, но когда нас оставили одних на брачном ложе, я понял, что страсти у меня к ней не будет никогда. Не прошло и суток, как в кабинете Степана Ивановича Шишковского писарь начисто переписал эту страницу более аккуратным и крупным почерком, дабы государыне было удобнее читать. Екатерина прекрасно знала, что Петруса — ставленник генерала Румянцева, но что генерал — фельдмаршал до сих пор, не взирая на все милости, включая графский титул и бриллиантовую шпагу, делает ставку на Павла стало неприятным открытием. С героем Семилетней и Турецкой компаний ссориться не следовало, а вот любимцу не мешало бы показать монаршее неудовольствие его поведением, дав возможность поменять лагерь. В последний вечер в Царском селе Пётр Александрович получил от государыни приглашение в мыльню. Что Заводовского разочаровало сразу же, так это то, что Екатерина стояла на пороге в домашнем шлафроке, когда обыкновенно к приходу фаворита лежала в ванне с розовой водой. В следующий момент он услышал чавканье сочным фруктом. Разглядев в полумраке ненавистные черты соперника, развязно сидящего на краю ванной, словно на собственной софе, заставили Петрусу раскрыть рот от изумления и едва не позеленеть от бессильной злобы. Глаза начало щипать. «Что он здесь делает? Разве путь в царскую мыльню ему теперь не заказан?!» Естественно, он не посмел задаться этими вопросами вслух. — Пётр Александрович, не поприветствовать светлейшего князя невежливо с вашей стороны. — улыбаясь, как и раньше ласково, заговорила она. — У меня много верных друзей, и без сумнения, вы принадлежите к их числу, чтобы оставаться таковым, не стоит искать расположения моего сына. Тем паче, вмешиваться в дела Совета. Лучше берите пример с князя, ведь он держится не за сухую ветку, а за могучий корень. — И до последней капли крови моей будет так матушка. — произнёс Потёмкин дожёвывая ананас и обхватив за талию. Он достал из кармана халата что- то маленькое и круглое. — Вот, это небольшой презент для тебя, Като. Петруса увидел скорлупу ореха. — И на что же государыне настолько ничтожный плод, ваша светлость? — решился встрять фаворит. — Но, верно, каков даритель, таков и дар. Из ореха светлейший князь достал тончайшего шёлка чулки царского фиолетового цвета, сделанные на принадлежащей ему фабрике. В душе Екатерины по очереди оживали осколки того февральского вечера. Она снова услышала звон падающих шпилек, и на коже ощутила тепло новой цепочки; грохот ширмы, отделяющую парадную спальню от жилой, и как Гриша бранился на себя, оторвавшись от шеи: — Вот же медведь неповоротливый. Спину холодили чуть сыроватые простыни, грудь поднималась под жаром его богатырского тела. Потом она поняла, что нити чулков разорвались, и ядовитый язык, который так оскорблял, ласкал пятку и пальчики. Она дрожала, как в лихорадке или получкой болезни. Но, всё- таки этого было, чтобы насытиться. Длинные пряди при каждом движении вперёд падали на лицо. Под ладонью — зажившая рана от турецкой пули. И тугой узел сковывавший живот и лоно, наконец, развязался вышел наружу вместе с несколькими каплями мочи, внутрь струйкой пролилось семя…

***

— Спасибо, Григорий Александрович! Если бы ты мне дал миллионы рублей, я бы так не радовалась. — эти слова сопровождала печальная улыбка от того, что время счастья пролетело так быстро. Заводовский плакал, понимая, что перед ним не циклоп, а многоголовый змей, которого не победить. Чтобы он не сделал, будет находится в тени Потёмкина.