XI

— Я не пойму, ты из-за чего переживаешь? Из-за того, что она — ментовская дочь? — снова нахмурился Рома, а я представлял, как к концу нашего разговора у него заболит мышца гордецов. Я вздохнул. — И из-за этого тоже, — загнал очки на лоб и закрыл лицо руками, — ты же понимаешь, что у меня не будет права на ошибку? — С чего бы вдруг? — непонимающе взглянул на меня друг, прикусывая палочку из сушеного кальмара. — Или, по твоему, менты — не люди? — Люди. Но неужели ты не понимаешь?! — начал закипать я. — Он может подумать, что только его душе угодно. И пиши пропало… Рома рассмеялся. — Слушай, даже я так перед Лилькой не ссался, когда с Катюхой мутить начинал, а ты Тихонова испугался! Он же наш человек, Тох! Прекрасный мужик, компанейский! — Пятифанов похлопал меня по плечу, — или ты забыл, как он с нами в поход ходил? Я неопределённо замычал. Сам не понял, что означал этот мой «ответ». То ли счастливые воспоминания о походе в шестом классе всплыли перед глазами, то ли я согласился, что Тихонов — действительно «свой». А ведь поход тогда выдался и правда прекрасным… Страх и волнение немного отступили, и моё сердце заполнило приятное тепло. Я подумал о Яне. Как было бы замечательно, если бы эта девочка пошла с нами… Подтверждая мои мысли, Рома отвлечённо сказал: — И ещё сходит. Тем более, Тох, — Пятифанов нагнулся к моему лицу, а я почувствовал острый перегар дешёвого пива, — он с неё пылинки сдувает. Думаешь, она о тебе дома не рассказала? Позволил бы он тогда ей с тобой общаться? Раз уж ты так трясешься за свою репутацию. Я лишь отрешённо кивнул. В чём-то Рома действительно был прав. Но успокоиться до конца я так и не смог. Брёл домой по заснеженным улицам, вглядываясь в пустоту. Возвращаться в колыбель Олиных кошмаров и собственного стресса не было ни малейшего желания. Здесь даже мысли о Яне не спасали. Недавнее тепло улетучилось, будто его и не было вовсе. Перед поворотом к школе я обернулся. Снег искрился под лучами домашних люстр. Где-то в глубине Солнечной — я чувствовал — так же горел свет в окнах Яны. Хотелось ещё раз подумать о девочке, помечтать, как было бы хорошо проводить с ней всё своё свободное время, но голова опустела. И это безмолвие было страшнее любого родительского скандала. Я понял, что засмотрелся, погрязнув в своих мыслях, только когда возле меня зарокотал двигатель — чья-то тёмная машина остановилась неподалёку от тротуара, где я стоял, прячась в тени какой-то облезшей берёзы. Свет фар противно резал глаза, рассмотреть номер было невозможно. Да и не нужно. Стекло опустилось, отцовский голос скомандовал: — Чего тут шляешься? Садись, поехали домой. Я недовольно вздохнул как можно тише, чтобы разъярённый «плохими рабочими делами» отец не услышал и не всыпал мне новую порцию нравоучений. В целом я был даже рад его внезапному появлению — пешую прогулку до дома через лес, до которого было ещё шагать и шагать, я бы не вынес. Да и поздно уже. Отец всегда возвращался, когда ночь садилась на престол жизни. Пришлось расстегнуть куртку: в салоне работала печка, от чего было даже душно — жара смешивалась с ароматом «вонючки», висящей на зеркале заднего вида. Химозный запах едва напоминал указанную на упаковке вишню. Противно. До леса мы ехали молча. И только повернув в уже такую осточертевшую мне сторону, отец спросил: — Почему ты ещё не дома в такое время? Совсем дел нет? — Представь себе, нет, — нехотя ответил я, водя пальцами по холодному стеклу окна. Кромешная тьма, казалось, сочилась отовсюду — фонари остались в центре. — Безответственность — ужасная вещь, Антон, — отрешённо произнёс отец. В темноте было невозможно понять, куда он смотрит, но я чувствовал его глаза на себе, пялящие через зеркало заднего вида. Холодные, суровые, стеклянные глаза. Когда-то живые… Я боялся, что он всё знает. Боялся быть уязвимым. Я готов был умереть, только бы мои искренние чувства к девочке не стали семейным посмешищем и поводом для новых родительских скандалов и Олиных слез. Но умереть я не мог — боялся. Боялся конца и пустоты. Волнению за судьбы Оли и Яны я уделял меньше внимания, отчего себя сильнее ненавидел. Эгоист. Трус! Я чувствовал, что отец всё ещё смотрит — изучающе, по-милицейски, будто я школьный хулиган, написавший слово «хуй» на школьных заборе и доске. Да лучше бы именно это я и написал, чем влюбился! Мерзкие чувства гадливости, стыда и злости смешались во мне, сделав грязным. Руки стали липкими, хотя, возможно, просто вспотели. Сердце заколотилось отрывисто, будто готовилось остановиться навсегда. Замолчать. Заткнуть мои нелепые чувства. Я уже был готов противостоять, огрызаться, да хоть плакать, только бы отстоять своё мнение, своё право на чувства, но отец молчал. И эта свинцовая тишина давила на уши. Если бы не показалась крыша дома, мои перепонки бы точно лопнули, залив кровью весь вылизанный кожаный отцовский салон. Ввалил бы он мне тогда… — Опять с Пятифановым своим связался? — наконец нарушил тишину он. Конечно, меня задела его интонация, но больше всего я радовался, что он не спросил напрямую о Яне. — Нет, — лишь для вида ответил я и вылез из машины. Говорить с отцом нам уже давно было не о чем. И это ранило. А вот с Олей было, о чем. Но даже с ней я сегодня не хотел делиться счастливыми новостями. Едва двигая ногами по ступеням бесконечной лестницы, заполз в комнату и рухнул на кровать. Этот день был слишком длинным. Надеюсь, таких больше не будет. Я смотрел в потолок пустыми глазами. Усталость брала верх, закрывала их, морила. Я уже не хотел ни о чем думать. Яна со своим, суровым для меня и таким прекрасным для неё, отцом выпали из моей памяти. Где-то далеко в сердце ещё ныла любовь. На кухне снова разбилась посуда и раздался разъярённый крик. Чей — непонятно. Я отмахнулся от этих мыслей. Пересилил себя и повернулся на бок. Как же надоело переживать.