XII

На следующий день в школу я не пошёл. Я даже с кровати встать не смог. Силы покинули моё тело. Я ощущал себя сдутым шариком. Пыльным, липким и пустым. А сходить было крайне необходимо: отработка прошлой контрольной по химии не терпела пропусков. Но с этим я разберусь позже. Если выживу. Боясь шевельнуться, я лишь повернул голову на бок и протяжно застонал. До конца четверти две недели, а мои хвосты длиннее и разнообразнее, чем у павлина. Янину просьбу выпить чай, чтобы перестраховаться, я, конечно же, вчера не выполнил. Забыл. Вот и поплатился температурой 38,5, адской болью в горле — моя гнойная ангина была настоящей жутью — и раскалывающейся головой. Мне казалось, что вместо мозга внутри открылся космодром, и каждую секунду с него стартовали всё новые и новые ракеты, противным рокотом наровя ударить по слабым сосудам носа. Кости ломило. Выручало меня лишь то, что отец не знал о моих хвостах. В противном случае я бы уже в шесть утра полз в школу на дрожащих ногах. И не дополз бы. Умер бы под ближайшим кустом. Замёрз. Или ещё чего хуже. Все-таки в сфере учёбы отец мне доверял, и это меня радовало. Он свято верил, что я впитал все технические науки с молоком матери, оттого учёба даётся мне легко — ошибок я не совершаю, все контрольные сдаю на высший балл. Он видел во мне только экономиста. Боготворил эту профессию. И свято уверовал, что я просто не имею права ошибиться. Я же его сын. На родительские собрания ходила только мама. И то — редко. За последние годы она сходила только четыре раза. Лилия Павловна уже давно перестала звонить нам домой — поняла, что с моей матерью говорить бесполезно, а с отцом — смертельно опасно для всех: и для меня, и для всего пед состава. Ведь эти же учителя на дому преподавали свои дисциплины Оле. А родители не могли допустить, чтобы их единственную отдушину научили неправильно или некачественно — раз даже такой, как я, не освоил. О Яне думать я не мог. Да и не хотелось. Я просто знал, что это бесполезно. Яна, увы, не прочитает мысли и не прибежит меня навестить. Хотя мне бы это очень помогло сейчас. Но глумить её я не хотел. Полагаю, я и без того вчера рассмешил её своим смущением. Какой же я додик!.. Хотелось разозлиться на себя, но слабость поглотила меня без остатка. Мамы дома не было. С утра — а для меня оно началось очень поздно, в 12 дня, — кто-то настойчиво звонил нам на домашний телефон. Родители никогда не брали трубку — боялись слежки. Я даже своим ребятам объяснил, чтобы предупреждали заранее, если соберутся позвонить. Иначе — долгие, пугающие гудки и могильная тишина на противоположной стороне провода. «Антона нет». С этим я уже давно смирился. Звонки прекратились спустя, примерно, час-полтора. Возможно, звонящий наконец-то понял, что ошибся номером. Или что ему здесь не рады. Но когда Оля вошла в мою комнату с подносом с лекарствами, я узнал правду: мама обрезала провод. Хотелось возмутиться. В груди взвыла тоска — теперь я навсегда отрезан от внешнего мира. Теперь мне никогда не позвонит Рома. Яна — тем более. Но сил хватило лишь на то, чтобы выслушать Олин эмоциональный рассказ. Сестра с противным стуком ложки о стекло кружки размешала какую-то микстуру и протянула мне. Я благодарно кивнул и, пересилив себя, приподнялся на локтях, чтобы выпить целебный отвар столетней давности и не подавиться. Отхлебнул. Даже не успел понять, какая эта дрянь на вкус, — обжёгся. Шикнул, выругавшись под нос: — Блять… Оля, сидевшая у меня в ногах, встрепенулась. — Горячо, Тоша? Давай я разбавлю, — она протянула ко мне ладонь, но я остановил её жестом и, подув, остужая, отхлебнул ещё. — А мама где? — наконец спросил я, нарушая тишину. Она безусловно порадовала бы меня в любой другой день. Сейчас же в этом безмолвии было невозможно находиться — космодром работал на износ. К тому же, меня волновал вопрос, почему сестра сама занимается моим лечением. Оля, пожав плечами, отрешённо ответила: — На рынке, наверное. Суббота же. Я согласно замычал. Говорить стало легче — горло немного отпустило. — Как там твоя девочка? — спросила сестра. Изумруд её глаз игриво сверкнул в лучах морозного солнца. — Всё хорошо, вчера гуляли, вот, — усмехнулся я, ткнув себе под мышку, где сейчас держал градусник. — Главное, что хорошо погуляли, — люблю сестру за её позитивное отношение к миру, — а на простуду наплевать, вылечу тебя, — улыбнулась девочка. Мне хотелось ещё много чего рассказать Оле, но микстура подействовала лучше любого снотворного. Я поставил кружку на стул возле кровати и прикрыл глаза. Оля — я это чувствовал, проваливаясь в сон, — ещё минут пятнадцать сидела в моих ногах. Потом, где-то на границе сознания и небытия, услышал далёкий звонок в дверь. Ждать нам с Олей было некого — у родителей были ключи. Они никогда не звонили в дверь и нас отучили как-либо с ней взаимодействовать, когда снаружи настойчиво ломятся. Поэтому я подумал, что мне приснилось. Но когда дверь в комнату снова скрипнула, понял, что не приснилось. Пахнуло холодом и восточным парфюмом, таким знакомым, но иначе раскрывшимся в нашем домашнем тепле. Тихий шёпот сестры. — Он только недавно задремал. Вроде, ему стало получше... Скрип половицы. Поворот моей больной головы. Давление заиграло в висках, закружило всё перед моими глазами. Но одно я увидел чётко — мою милую девочку. Яну. Приснилось, не приснилось — какая разница. Мне уже легче.