XV

Последние уроки пролетели в тумане. Голова гудела, горло снова начало саднить, но внутри измотанного меня всё же горел маленький, упрямый огонёк — мысль о том, что будет после. О том, как вкрадчиво Яна сказала на перемене, прикоснувшись к моему рукаву: — Пойдёшь ко мне после уроков? Попьём чаю с мёдом, полечимся вместе. Согласиться было страшно. Страшнее, чем подойти к ней в первый раз. В её доме, где всё будет пахнуть ею, где на стенах, наверное, висят её детские фотографии, а на полках стоят книги, которых я никогда не читал. Где её отец смотрит на мир честными, проницательными глазами, в которых не спрячешься. Где висит его потёртая, испытанная временем милицейская форма, что так же пытливо будет осматривать меня — или досматривать, что хуже, — как и её обладатель. Но всё же я решил идти. Я уже достаточно упустил шансов в своей жизни, чтобы потерять последний — на любовь. Когда прозвенел последний звонок, я собирался мучительно медленно, надеясь, что волнение уляжется. Но Яна уже ждала у двери, закутавшись в платок, что покрывал и голову, и горло. Рядом с ней, чуть поодаль, стояли Рома и Инга. Они о чём-то спорили — нет, не спорили, Рома что-то горячо доказывал, размахивая руками, а Инга слушала, склонив голову набок, с лёгкой, понимающей ухмылкой. Все-таки я ему искренне завидовал. Не успел расстаться с Катькой, как тут же новую подцепил! Мне бы такое лавеласовское обаяние! — Тош, идём! — позвала Яна, и её хриплый голосок прозвучал как приказ, от которого на щеках сразу выступил жар. Мы вышли в холод простора школьного двора. Ветер стих, зато мороз окреп, и теперь впивался иголками в открытые участки кожи, как игривый котёнок. Яна шла рядом, изредка поскальзываясь на утоптанном снегу и хватаясь за мой левый локоть. И каждый раз от её прикосновения по спине пробегали мурашки, и мне безумно хотелось, чтобы это не прекращалось никогда. Нет, не чтобы она падала, Боже, упаси, а чтобы она касалась меня снова и снова. Рома и Инга шли сзади. Их разговор, обрывки которого долетали до меня, был не похож на обычную болтовню отпетого бабника Пятифана с девчонками. — …Так вот этот чувак и говорит: «Бокс — для дураков!» — кипятился друг, взмывая ладонями вверх. — А ты ему что? — спокойно спросила Инга. — А я ему скулу поправил. Ну так, немножко. С хирургической точностью. — Глупо, — последовал беззлобный вердикт. — Дракой ничего не докажешь. Только свою неуверенность разве что. Рома что-то пробурчал в ответ, но уже не так воинственно. Кажется, её прямолинейность его не злила, а заинтересовывала. Яна тихо засмеялась, услышав это. — Что? — спросил я. — Да так. Рома впервые встретил девушку, которая его не боится. Интересно посмотреть, что из этого выйдет. Вскоре мы оказались у дома Тихоновых. Красная крыша выглядела в разы приветливее, чем в прошлый раз. На крыльце, куря, стоял сам Тихонов. Увидев нашу маленькую процессию, он не удивился, лишь кивнул, стряхнул пепел и придержал дверь. — Заходите, размораживайтесь, — сказал он своим хрипловатым, но теперь не таким суровым голосом. — Яна, гостей напои чаем. У меня дела. — И Вам здрасьте, Константин Владимирович! — крикнул через забор Рома. — О-о, Пятифанов, родной, — тон старлея сменился на самый добродушный из всех оттенков, которые я только помнил из далёкого прошлого, — давненько тебя не видел. Как у матери-то дела? — Да потихоньку всё, — смущённо отозвался Рома, проведя мысом ботинка дугу на свежем снежном покрове, который отец Яны ещё не успел расчистить. — То-то я вижу, что ты ей сейчас своими проделками не докучаешь, потому и не виделись давно, — хохотнул мужчина, чем окончательно смутил Рому. — Ну так что, на чай заходить будете? — Спасибо большое за предложение, но мы по своим делам пойдём, — наконец подала голос Инга, отчего Рома просиял: эти «свои дела» прекрасно означали чудесные сорок минут в её компании. — Петров, ну хотя бы ты не отказывайся, — подмигнул мне Тихонов. Я покраснел, а Яна шутливо пихнула меня в бок. Константин Владимирович подождал, пока мы попрощаемся с Ромой и Ингой, чтобы закрыть основные ворота и впустил нас в дом. Сам он прошёл вглубь помещения, оставив в пространстве вокруг запах настоящего мужского табака, какой курят только уставшие от жизни мужики и менты, кем он, собственно, по совместительству, и являлся, и мороза. Мне стало чуть легче. Дом внутри оказался не таким, как я представлял. Не богатым и не пустым. Он был… Просто жилым. Просто по-настоящему жилым. На вешалке висела не только ожидаемая мной и такая пугающая милицейская шинель, но и яркий вязаный шарф, на полу стояли разношенные тапочки разного размера. С полки на меня смотрела гипсовая серая кошка с отколотым ухом. Пахло пирогами, воском и чем-то лекарственным, травяным. — Папа печёт на выходных, — как будто прочитав мои мысли, сказала Яна, снимая куртку. — Раздевайся, проходи. Мы с Яной прошли на кухню. Она поставила чайник и принялась рыться в шкафчике, доставая банки с травами, мёд и лимон. — Садись, не стой как гость, — улыбнулась она, и этот простой, домашний жест согрел меня больше любого чая. Мы сидели за кухонным столом, вдыхали пар от кружек с липовым цветом и молчали. Но это молчание было другим — не тягостным, а уютным, общим. Из большой комнаты доносились обрывки разговора интервьюера с гостем — очередная массовая передача шла на фоне, пока Тихонов собирал новый подвесной шкафчик в ванную комнату. — Как ты? — наконец спросила Яна, крепко обхватив свою кружку ладонями. —Тепло, — честно ответил я. И это было правдой. Тепло от чая, от её заботы, от этой странной, мирной атмосферы её дома. — Горло ещё болит? — Немного. А у тебя? — Тоже немного. Она посмотрела на меня, и в её карих глазах мелькнула уже такая знакомая мне озорная искра. — Знаешь, что мне всегда помогало от простуды? Нет, не просто питьё. Нужно хорошенько прогреться. Изнутри. — И… как? — настороженно спросил я, ожидая, что девочка предложить украсть шкалик из отцовского бара. Но я прекрасно осознавал, что такое она не выдаст. Она и не выдала. — Нужно лечь. Укрыться. И тихенько лежать. Давай? Моё сердце сделало сальто. «Давай?» Лечь? У неё? Я кивнул, совсем не доверяя себе. Она провела меня по узкому коридору в свою комнату. Здесь было ещё больше её самой. Книги, которыми был завален стол и от которых ломились полки. Рисунки, приколотые к стене — не какие-то выдающиеся, а милые, детские. На подоконнике стояли кактусы. На кровати лежал огромный, потертый плед в крупную клетку. — Ложись, — скомандовала она уже совсем по-хозяйски, вытянув из-под покрывала пару подушек и развернув плед. — Я буду рядом. И она легла. Рядом. Повернулась на бок, ко мне, и накрыла нас обоих этим тяжёлым, тёплым пледом. Сверху образовался маленький шатёр, внутри которого пахло её шампунем, травами из чая и чем-то неуловимо родным. Мы лежали, не двигаясь, слушая, как за стеной бормочет телевизор, а из гостиной доносится приглушенный стук молотка. Наше дыхание постепенно синхронизировалось. Сначала я боялся пошевелиться, боялся, что она услышит, как бешено стучит моё сердце. Но потом тело начало расслабляться, растворяясь в этом тепле и покое. — Тоша? — тихо позвала она. — А? — уже в полусне отозвался я. — Тебе не страшно? Я задумался. Страшно? Нет. Здесь, под этим пледом, в лучах заходящего солнца, пробивавшегося сквозь окно, не было страшно. Не было отца, не было долгов по математике, не было серого, давящего посёлка за окном. Была только она. И это тепло. Её тепло. — Нет, — выдохнул я. — Совсем не страшно. —И мне тоже, — прошептала она в ответ и легонько, совсем легонько, прижалась лбом к моему плечу. Я закрыл глаза. Где-то далеко умирал день, в доме Тихоновых тихо скрипели половицы, а двое простуженных подростков лежали под одним пледом, делясь теплом и безмолвно обещая друг другу то, чего сами ещё до конца не понимали — что это, возможно, и конец дня, но при этом только самое начало чего-то большого и важного, что даже не все взрослые до конца постигают в жизни.