XVI

Я не знал, что можно так просто заснуть. Без тревожных мыслей, без привычного прокручивания в голове всех своих дневных ошибок и гнёта невыученных уроков. Сон накрыл меня тем же тяжёлым, шершавым пледом — тёплым, беззвучным и глубоким. Я проснулся от тишины. Не от тишины как звука, а от её густоты, необычной для нашего дома, где всегда что-то гремело, кричало или надрывно, истерически плакало. Здесь была иная тишина — наполненная, убаюкивающая. В комнате уже стемнело, только полоска умирающего заката алела на потолке. Я лежал на спине, и первое, что я осознал при пробуждении — это вес. Лёгкий, тёплый вес Яниной головы на моём плече. Она спала, свернувшись калачиком, её рыжие волосы растрепались по подушке и моей футболке. Дыхание было ровным и чуть шумным из-за заложенного носа. Я боялся пошевелиться. Боялся разрушить этот идеальный, хрустальный момент. Я просто лежал и смотрел в полутьму, слушая биение двух сердец: её — спокойное и размеренное, и своего — начинавшего учащённо стучать от осознания происходящего. Мы спали. Вместе. На одной кровати. Это было так невероятно естественно, что казалось единственно возможным правилом этого мира. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, послышались приглушённые шаги. Я напрягся, инстинктивно готовясь к окрику, к взрыву. Но шаги прошли мимо, и вскоре из кухни донёсся запах жареного лука и звук шипения на сковороде. Обычный, будничный ужин. Никто не ворвался с проверкой в комнату. Никто не требовал отчёта. Яна пошевелилась, её нос сморщился, и она, не открывая глаз, шёпотом позвала меня: — Тоша? — Я здесь, — так же тихо ответил я. — Который час? — Не знаю. Но уже темно. Она открыла глаза. В сумерках они казались огромными и тёмными, как лесные озёра. Она посмотрела на меня не сразу, сначала девочка прислушалась к звукам дома, проверяя координаты реальности. — Папа готовит, — констатировала она и села, потирая виски. — Голова гудит. Но вроде стало полегче. — И мне тоже, — сказал я, и это снова была чистая правда. Ломота в костях отступила, осталась лишь приятная истома. Она потянулась и, скользнув с кровати, подошла к тумбочке. Я видел, как её силуэт нащупывал маленький футляр. Щёлкнула кнопка, и экран глюкометра осветил её лицо холодным синим светом. Она сделала всё автоматически: укол, полоска, ожидание. В свете экрана её брови слегка сдвинулись. Она вздохнула — не расстроенно, а с лёгким раздражением человека, который снова проиграл в ежедневной лотерее. — Высоковато, — просто сказала она, больше себе, чем мне. — Ужин придётся пропускать. Буду просто чай пить. Мне вдруг дико захотелось вскочить, сказать что-то вроде «не надо делать это в одиночку, давай я с тобой!» — или какую-нибудь еще героическую глупость. Но я просто лежал и смотрел, понимая, что никакими словами не разделишь с ней этот её личный, ежедневный фронт. Можно только быть рядом. — Идём чай пить? — спросила она, уже убирая прибор. — Ага, — и сам не зная, зачем, спросил: — Интересно, а как там Рома с… Ингой? В голосе Яны послышалась улыбка. — Кажется, твой друг всерьёз заинтересовался ею. Кухня была залита тёплым светом и ещё более тёплыми запахами. Тихонов стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде. На нём был потрёпанный домашний свитер, и он выглядел не старшим лейтенантом, а просто уставшим после смены — или от жизни — мужчиной. — Ожили, — бросил он через плечо. — Чайник только что вскипел. Я сел за стол, чувствуя себя немного не в своей тарелке, но уже не от страха, а от непривычки к такой простой, нормальной семейной сцене. Яна, как ни в чём не бывало, поставила передо мной банку с мёдом, кружку, насыпала заварки. — Пап, а можно я яйцо всмятку съем, пожалуйста? — спросила она. — Можно одно, — кивнул Тихонов. — И огурец свежий. —Спасибо, — счастливой отреагировала девочка, а сердце моё кольнуло: как же нелегко ей жилось в этом мире! Мы пили чай втроём. Тихонов ел свою яичницу, читая свежую газету. Иногда он задавал Яне короткие вопросы про школу, про расписание, кивал. Со мной он не заговаривал, но и не игнорировал — его взгляд иногда останавливался на мне, оценивающе, но без той ледяной пронзительности, которая была свойственна моему отцу. Это был взгляд человека, который привык разбираться в людях и пока не спешил с выводами. — Завтра на смену в семь, — сказал он, вставая и унося тарелку в раковину. — Пойду прилягу, — и шутливо добавил: — Не шумите допоздна только. Антон, а тебя к которому часу дома ждут? Вопрос застал меня врасплох. — Я… я не знаю. Я, наверное, скоро… — Он может переночевать? — вдруг спросила Яна совершенно спокойно. — Ему же ещё через весь лес идти, а он простужен, да и темень уже. Сердце упало куда-то в пятки.Тихонов медленно вытер руки вафельным полотенцем и обернулся. Он смотрел не на неё, а на меня. — О тебе родители не будут беспокоиться? — спросил он прямо. «Беспокоиться» было таким мягким, таким цивилизованным словом для того, что начнётся в моём доме, если они узнают, где я ночевал. — Я… Им позвоню, — сквозь ком в горле выдавил я. — Скажу, что у Ромы. Тихонов молча смотрел на меня несколько секунд. Казалось, он читает между строк, видит все мои страхи как на рентгеновском снимке. — Звони, — наконец сказал он. — Диван в гостиной раскладывается. Постельное в шкафу. Яна тебе выдаст. Это было всё. Ни допросов, ни сарказма, ни предупреждений. Просто — «звони» и «диван». Яна сияла. Звонок домой стал самым страшным подвигом за этот день. Я вышел в холодную прихожую, набрал номер дрожащими пальцами. Вопреки моим ожиданиям, гудки все-таки пошли: родители успели восстановить провод. Трубку взяла мама. — Мам, я… я сегодня у Ромы. Отрабатываем проект по физике. Я у него переночую, ладно? На той стороне провода повисла мучительная пауза. Потом её усталый голос произнёс: — Отец будет недоволен. Ты все уроки сделал? — Сделал. Сейчас доделаем проект, и сразу спать. — Ладно. Только чтобы завтра к ужину был. И не нагружай собой Пятифановых. Последнее, конечно, прозвучало максимально обидно, но я, по привычке стиснув зубы, ответил: — Хорошо. Я положил трубку и уперся лбом в холодное стекло зеркала трельяжа, на столешнице которого и стоял телефон. Ложь далась на удивление легко. И от этого мне стало горько. Когда я вернулся на кухню, Яна уже мыла кружки. Её отец исчез в своей комнате. — Всё нормально? — спросила она, и в её глазах читалось понимание. Она всё знала. Чувствовала. — Нормально, — кивнул я, и мне захотелось, чтобы это стало правдой. Вечер растянулся в странное, волшебное время. Мы сидели в её комнате, и она показывала мне старые фотографии: Питер, девочка с двумя хвостиками на фоне огромного собора, парадная с витражными окнами. Потом она взяла гитару, стоявшую в углу, и тихо, фальшивя на некоторых аккордах, спела пару песен из альбома какой-то питерской группы, который я не знал. Её голос, хриплый от простуды, был удивительно тёплым и доверительным. Потом мы просто говорили. Обо всём и ни о чём. О книгах. О страшных учителях из её прошлой школы. О том, как она впервые попала в больницу с диабетом и думала, что это конец. О том, как я в шестом классе боролся с буллингом после перевода в эту гиблую школу. —Теперь ты не один, — сказала она, положив свою руку поверх моей. — И ты тоже, — ответил я, и в этот момент это звучало как клятва. Тихонов, проходя по коридору в ванную и заслышав наши разговоры, наигранно строго сказал: — Спать. Уже поздно. И мы послушно разошлись: она — в свою комнату, я — на диван в гостиной. Раскладной диван скрипел, постельное бельё пахло чужим, но приятным порошком. Наверное, так пах уют. У нас дома порошком ничего не пахло. Я лежал в темноте и слушал звуки чужого, живого дома. Скрип половиц. Шёпот воды в трубах. Глухой голос Тихонова за стеной, говорившего по телефону. И где-то совсем рядом, за тонкой перегородкой, — тихое дыхание Яны. Я заснул с мыслью, что это, наверное, и есть счастье. Такое простое и такое хрупкое, как узор мороза на окне. Его можно растопить одним тёплым дуновением воздуха лёгких. Или одним звонком. Звонок раздался среди ночи. Пронзительный, настойчивый, разрывающий тишину. Я сел на диване, сердце колотилось где-то в горле — привычка экстренно реагировать на все отцовские ночные звонки, не предвещавшие ничего хорошего. В спальне зашевелились. Послышались тяжёлые шаги. Тихонов прошёл в прихожую. Я затаил дыхание. — Да, — сказал его голос, низкий и собранный, уже без намёка на сон. — Понимаю. Через двадцать минут буду. Щёлкнул выключатель в прихожей. Свет брызнул в щель под дверью. Я услышал, как он прошёл к комнате Яны, приоткрыл дверь. — Яночка, срочный вызов. Спи. Дверь я закрою. Послышался сонный голос девочки: — Будь осторожен. — Спасибо, милая. Спокойной ночи. Затем шаги приблизились к гостиной. Дверь приоткрылась. Тихонов стоял на пороге, уже в форме, подтянутый и резкий, как нож. Его глаза в полутьме блестели. — Антон? — Да? — мой голос прозвучал сипло от недавнего испуга, и Константин Владимирович это почувствовал. — Всё в порядке, это работа. Спи. Утром Яна накормит завтраком. —Понял, — прошептал я. — Удачи Вам... Я слышал, что спасателям нельзя желать хорошей службы, но вспомнил об этом факте только когда он уже безвозвратно вылетел из моего рта. Но Тихонов лишь кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел. Через минуту за окном взревел, а затем умчался в ночь двигатель служебного «УАЗа». Тишина, наступившая после, была уже другой. Напряжённой, звенящей. Я лёг, уставившись в потолок. Где-то там, в этой тёмной, спящей деревне, мой отец спал пьяным сном после скандала с матерью. А её отец мчался навстречу чьей-то беде, крику, может быть, чьей-то крови. И мы, двое шестнадцатилетних, лежали в разных комнатах одного дома, разделённые тонкой стеной и целой вселенной взрослых проблем, которые уже стучались в нашу дверь. Но пока что мы были в безопасности. Пока что мы были вместе. И это знание, тревожное и обнадёживающее, наконец убаюкало меня под равномерный стук больших настенных часов в коридоре.