XVII

Тишина после отъезда Яниного отца висела в доме густым, почти осязаемым полотном. Я лежал на скрипучем диване и слушал. Слушал, как где-то за стеной шевелится сама Яна, как скрипнула пружина её кровати. Сердце замерло в ожидании. Ждёт ли она, что я постучу? Или сама выйдет? А может, она просто нашла удобное положение и уже уснула? Решение пришло само, вытолкнув меня из-под одеяла. Холодный воздух комнаты обжёг кожу. Я нащупал на стуле свою футболку, натянул её и, затаив дыхание, приоткрыл дверь в коридор. Там было темно, только синий ночник у ванной, повешенный там Тихоновым для ориентировки в ночном пространстве, давил на глаза тусклым, больничным светом. Дверь в комнату девочки была прикрыта. Из-под неё струилась узкая полоска света. И все-таки она не спала. Я постучал костяшками пальцев едва слышно — так, поскрёбся костяшками по гладкому дереву. — Входи, — тут же отозвался женский голос. Яна сидела на кровати, закутанная в тот же огромный плед. В руках у неё была книга, но она её не читала — она просто буравила взглядом какую-то точку на стене, чуть сощурившись. Так бывает, когда пытаешься вникнуть в сюжет в сонном состоянии. На тумбочке горела маленькая лампа под абажуром, отбрасывая на стену тёплый круг света. В этом круге Яна казалась сказочным, хрупким существом, случайно попавшим в наш суровый мир. — Не спится? — спросила она. — Нет, — честно признался я, останавливаясь на пороге. — Ты не испугалась, когда он уехал? Она пожала плечами, и плед съехал с правого, обнажив уголок бледной кожи. — Привыкла. Раньше, в Питере, гораздо чаще уезжал. Сам знаешь, почему... Конечно, я знал. Я и сам вот уже сколько лет жил в таких же условиях, только по ту сторону баррикад: её отец боролся с преступностью, а мой это беззаконие распространял. Девочка продолжила: — Мама тогда ещё с нами жила, и мы вдвоём сидели, ждали папу со службы. А здесь… Здесь тише. Спокойнее. Кажется, что ничего страшного в этом захолустье случиться не может. Хотя это, наверное, самообман. — Это не самообман, — вдруг твёрдо сказал я, наконец делая шаг в комнату. — С ним ничего не случится. Он… Он же сильный. И с нами тоже. Я произнёс это, веря в каждое слово. Верил не потому, что когда-то лично знал Тихонова, а потому, что в этом нуждалась Яна. И потому, что самому отчаянно хотелось верить, что есть в мире люди, которых беда обходит стороной. Она смотрела на меня, и в её глазах таял лёд ночного беспокойства. — Садись, — кивнула она на край кровати. Я сел, стараясь не занимать много места и ощущая, как под моим, пусть и небольшим, весом прогибаются и скулят пружины. Между нами оставалось сантиметров тридцать, но дистанция ощущалась огромной пропастью, которую нужно было преодолеть с особым рвением. — А ты? — внезапно спросила Яна. — Тебе не страшно, когда твой отец… ну... — она замялась, подбирая слова, и я физически ощущал, как тяжело ей это даётся, с каким трудом ворочаются уставшие извилины в её черепе. — В общем... уходит? Вопрос, конечно, застал меня врасплох. Мой отец не «уходил». Он исчезал. На сутки, на неделю, иногда на месяцы. Потом возвращался, как ни в чём не бывало. Гремел посудой, кричал на мать, ругался на нас с Олей. Потом снова пропадал. Но сам процесс его ухода уже давно не был длял меня связан со страхом — только с облегчением. — Нет, — снова честно ответил я. — Мне страшно, когда он приходит. Яна ничего не сказала. Она просто протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были прохладными. — Жалко, что нельзя здесь остаться навсегда, — прошептала она, глядя куда-то мимо меня, в тень за кругом света. — Вот так. Чтобы папа вернулся утром, мы бы вместе позавтракали… А потом бы вместе пошли в школу. Обычный день. Без всяких… — она не договорила, махнув рукой, вместив в этот жест весь груз взрослых проблем, болезней и прошлого. — Он обязательно вернётся, ты же знаешь, — повторил я, уже как заклинание. — А мы… А мы можем сделать вид. — Сделать вид чего? — зевая, непонимающе переспросила девочка. — Что это обычный день. Что мы всегда с тобой так. Что завтра ничего не изменится... Признаться честно, я сам от себя был в шоке. Месяц назад я и представить не мог, что я, главный заправский лох, вообще способен на такие слова. Сердце бешено заколотилось. Яна повернула ко мне лицо, и в её глазах загорелся тот самый озорной, тёплый огонёк, который сводил меня с ума с первого дня. — Давай, — согласилась она. — Договорились, — мягко пожал её ладонь я, а она улыбнулась во всю ширину своих всё ещё бледных губ. Мы замолчали. Тишина снова обволакивала нас, но теперь она была наполнена не тревогой, а чем-то звенящим и хрупким, как первый утренний лёд. Я смотрел на Яну: на её рыжие ресницы, отбрасывающие игривые тени на щёки, на едва заметные веснушки у переносицы, на влажный блеск губ. И понял, что больше не могу. Не могу сидеть на расстоянии. Не могу делать вид, что этого пульсирующего между нами желания — прикоснуться, приблизиться, раствориться в моменте — не существует. Я не решился на резкое движение. Я просто медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой толщины, наклонился к ней. Мир сузился до её лица, до расширившихся от полного осознания происходящего карих глаз, до её учащённого дыхания, которое стало уже моим собственным. Она не отстранилась. Не засмеялась. Она замерла, и в её взгляде читалось то же самое нетерпеливое, пугающее ожидание. Расстояние таяло. Сначала я почувствовал тепло её кожи. Потом — лёгкое дуновение её дыхания на своих губах. Она закрыла глаза в последнюю секунду — и это стало самым доверительным жестом в моей жизни. Поцелуй был не таким, как в кино. Не страстным, не уверенным. Он был робким, исследующим, чуть неуклюжим из-за заложенных носов, мешавших нам по-настоящему поглотить друг друга. Её губы были суховатыми и тёплыми. Мои, наверное, дрожали. Мы просто прикоснулись, замерли на секунду, отдышались — и прикоснулись снова. Уже чуть увереннее. Её рука выпустила угол пледа и поднялась, коснувшись моей щеки. Её пальцы были всё так же прохладны, и это прикосновение обожгло сильнее любого огня. Остановились мы почти одновременно, вовремя вспомнив, что нужно дышать. Яна открыла глаза. Они были огромными, полностью тёмными от широких зрачков и невероятно красивыми. Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было ни стыда, ни смущения. Было изумление. Удивление от того, что это произошло. Что это было так… Просто и так правильно. — Вот и… — начала она и запнулась. — Да, — перебил я, потому что и без слов всё понимал. Вот и всё. Больше нет пути назад. Она улыбнулась, и эта улыбка была новой — смущённой, женственной, счастливой. — Знаешь что? — прошептала она. — Что? — Давай уже ляжем спать. А то наш «обычный день» начнётся с кругов под глазами. И она, не выпусккя моей руки из своей, подвинулась, освобождая место рядом с собой под пледом. Всю оставшуюся ночь мы проспали спина к спине, разделённые сантиметром ткани и целой вселенной новых чувств, которая бушевала внутри каждого из нас. Я вдыхал аромат её волос, целиком и полностью растворяясь в приятной неге. А за окном медленно, неотвратимо светало, сметая синеву ночи и приближая тот самый обычный день, в счастливую реальность которого я уже почти поверил.