XVIII

Утро после той ночи началось не с крика петуха или адской трели отцовского будильника, а с запаха жареного хлеба и голоса Тихонова за дверью: — Подъём, ребятки! Уроки начнутся через час. Обычно в чужом доме я всегда просыпался разбитым, голова гудела, а тело ломило похуже, чем от температуры. Но в этот раз, хоть небольшая температура и присутствовала, я проснулся, к своему собственному удивлению, бодрым, без головной боли и даже выспавшимся впервые за долгие месяцы. Мы завтракали втроём под аккомпанемент радио с утренними новостями. Тихонов, бледный от усталости, но уже собранный и готовый вот-вот вступить в новый рабочий день, отсроченный за ночной вызов на час, жевал яичницу и что-то помечал в блокноте. Он почти не разговаривал, но его присутствие больше на меня не давило. Оно было как крепкая стена — надёжное, позволяющее чувствовать себя в безопасности. Яна, сияющая и всё ещё немного сопливая, подмигивала мне через стол, когда отец не смотрел. Проводив отца до машины и отказавшись от привилегии быть доставленными с ветерком, мы отправились в школу. Дорога казалась короче, воздух — свежее, а серое небо — выше. Мы шли, и наши мизинцы иногда цеплялись друг за друга. Никаких объятий, никаких громких слов — только это тихое, новорождённое электричество в случайных прикосновениях. Я шёл и думал, что, кажется, понял, что такое счастье. Это когда тебе некуда спешить и нечего бояться. Когда ты просто идёшь, и рядом идёт твой человек. Этот хрупкий стеклянный шар, в блёстках счастья которого мы находились, лопнул, едва мы переступили порог школы. Вернее, он не лопнул — его проткнули десятки глаз. Взгляды липли к нам, как грязь к подошвам. Шёпот, похожий на шуршание крыс за плинтусом, пополз по коридору. «Тихонова с Петровым…», «Ну, Петров-то, ясное дело, пристроился…»... Я вжал голову в плечи по старой, собачьей привычке. Но потом посмотрел на Яну. Она шла прямо, подняв подбородок, её лицо было спокойным, почти невозмутимым. Только я, зная уже некоторые его оттенки, уловил лёгкое напряжение в уголках губ — струны, натянутой до предела. Она не дала бы никому из них себя сломать. И я, сквозь ком в горле, выпрямил спину. В классе нас ждала тишина — та особая, театральная тишина перед началом представления. Катя сидела на своём новом месте, у окна, спиной к Роме и к нам с Яной, который мрачно смотрел в учебник. Её спина была прямая, как штык, и всё её существо излучало яростное, ледяное презрение ко всему миру. На нас она не обернулась. Но одна из её прихвостней, зыркнув в нашу сторону, фыркнула. Я почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки ярости. Яна села на своё место рядом со мной, аккуратно разложив тетради. Подруга Смирновой покраснела и открыла рот, чтобы что-то вякнуть в наш адрес, однако Катя резко дёрнула её за рукав. В её зелёных глазах, мельком блеснувших в нашу сторону, читалась не просто злость. Читалась ненависть. Чистая, концентрированная. Яна забрала у неё столько мечту встречаться с тем, с кем хочется, — причём здесь Яна была вообще, если Смирнова сама по себе дура, — Яна своим простым существованием, своим спокойствием и этой новой, светящейся изнутри уверенностью, отняла у Кати статус королевы класса. И та этого ей не простит никогда. Полина вела себя иначе. Когда я, стараясь не смотреть ни на кого, пробирался к своей парте, она «случайно» выставила ногу в проход. Я споткнулся, едва не упал, и рука инстинктивно схватилась за спинку чьего-то стула. Естественно, это был её стул. Она подняла на меня глаза — большие, синие, наполненные фальшивым сочувствием. — Ой, Тоша, прости! Не заметила! — её голос был сладким, как прокисший сироп. — Ничего, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо. — А я слышала, ты вчера дома не ночевал, — продолжила она, уже громче, на грани шёпота, но так, чтобы слышали соседние парты. — Я вам домой звонила, твоя мама сказала, тебя нет. У Ромы был? Просто он вчера с новой девушкой в парке гулял. Странно как-то… В глазах у неё играл холодный, острый огонёк. Это была не истерика. Это была тонкая, отравленная игла. Она знала. Чёрт её подери, она знала или догадывалась, где я был. И теперь методично, без крика, начинала расковыривать мою ложь, чтобы докопаться до больной, сочащейся правды. Униженная нашими с Ромой новыми отношениями, Морозова могла пойти на любые меры, только бы заполучить наше внимание. И с какой целью она вообще звонила ко мне домой? Что она хотела услышать, даже если бы трубку взял я, а не мама? — Забей, — хрипло сказал я и плюхнулся на стул, уткнувшись в учебник, где буквы предательски прыгали перед глазами. Уроки в этот день были пыткой. Не из-за сложности, а из-за этого всепроникающего, липкого внимания. Катя игнорировала Яну с демонстративной театральностью. Полина ловила мой взгляд и делала вид, что смахивает слезинку, или вздыхала, облокачиваясь на парту, чтобы её грустный профиль был виден всем. Она разыгрывала спектакль брошенной невинности, и половина класса уже смотрела на меня как на исчадие ада, а на Яну — как на хищную разлучницу. На большой перемене, когда Яна ушла в библиотеку за книгой, они наконец слетелись на меня, как вороны на падаль. Первой подошла Полина, присев на краешек моей парты. — Тош, нам нужно поговорить, — начала она, и её голос дрожал с идеально выверенной амплитудой. — Я не могу так. Я вижу, как ты на неё смотришь. И я… Я просто с ума схожу. Мы же столько всего вместе прошли! Помнишь, как ты мне стихи писал в шестом классе? Я молчал, сжимая ручку так, что корпус ручки — или мои собственные кости, я так и не разобрал, — хрустел. — Он тебе стихи писал, Полина? — подключилась Катя, выйдя с другой стороны. — А теперь он, выходит, нашей новенькой прозу по ночам сочиняет, — продолжила она со свойственным ей растягиванием гласных звуков. А после раздался хриплый, злой смешок Кати. Она не подошла близко, осталась у предыдущего стола, сложив ладошки на груди. — Оставим его, девочки, — сказала она с ледяным презрением. — Он и так похож на мокрую курицу. Что с него взять? Только жалко. Она его, как дурачка, на поводок взяла. У папы-мента крыша есть для его папаши непутёвого, вот и развлекается. Что-то внутри меня оборвалось. Горячая, солёная волна ненависти поднялась от самого желудка к горлу. Я встал. Стул с грохотом отъехал назад. — Заткнись, — сказал я Кате. Голос не дрожал. Он был низким, чужим и невероятно спокойным. В классе наступила тишина. Даже Полина замерла с открытым ртом. Катя приподняла бровь. — Ой, как наш Петров заговорил! — она фыркнула. — Сила любви, что ли? — Я сказал, ебало своё завали, — выпалил я, делая шаг в её сторону. Я не планировал этого. Во мне не было ярости. Была какая-то пустая, чистая решимость, но от этого мата внезапно по телу разлился бурный поток энергии. — О Яне ты не произнесёшь больше ни слова. Поняла? Она встретила мой взгляд. Искала в нём привычный страх, заискивание. Но не нашла. На её лице впервые за всё время мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее неуверенность. Она пожала плечами, сделав вид, что ей просто стало скучно. — Ну, раз так… Цацкайтесь со своей больной принцессой дальше. Посмотрим, надолго ли вас хватит. Она развернулась и вышла из класса, громко хлопнув дверью. Её прихвостень, поёрзав на месте, потопала за ней. В классе осталась лишь Полина. Она смотрела на меня, и её глаза наполнились самыми настоящими, не наигранными слезами. — Ты… Ты её защищаешь? — прошептала она. — А меня? Ты когда-нибудь защищал меня? Хоть раз?.. В её голосе была такая искренняя, детская боль, что моя злость на миг дала трещину. Я вспомнил её, маленькую, смешную, с бантами. Вспомнил, как она когда-то, до Ромы, делилась со мной своими секретами. Но это было так давно и казалось жизнью другого человека. — Ты никогда не давала себя обижать, Полина, — устало сказал я. — Тебе не нужна была моя защита. Тебе нужно было внимание. И сейчас нужно тоже только оно. Она ахнула, будто я её ударил. Слёзы покатились по щекам уже без всякого расчёта. Я сказал слишком взрослую и слишком жестокую правду. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она, и в этом не было театральности. Была горькая, взрослая правда. — И её тоже. Вы оба… Вы оба будете страдать. Обещаю. Она ушла, оставив меня одного посреди внезапно опустевшего класса. Дрожь, которую я сдерживал, вырвалась наружу. Я обхватил себя руками, пытаясь унять озноб. Дверь скрипнула. Я обернулся, ожидая нового нападения. В дверях стояла Яна. Она молча смотрела на меня. Не на класс, не на хлопнувшую дверь, через которую сбежала Полина. На меня. Её лицо было бледным. — Я всё слышала, — тихо сказала она. — Такие вопли слышно даже из коридора. — Яна, я… — Не надо, — она перебила меня, подошла и взяла за руку. Её пальцы были ледяными. — Ты вступился за меня. Спасибо. Но в её глазах я прочитал не только благодарность. Я прочитал тревогу. Она понимала, какой ценной монетой я заплатил за этот секундный порыв. Мы оба понимали. Фронт только что официально открылся. И врагов у нас было теперь двое: одна — со злостью на лице, другая — со слезами. И неизвестно, какая из них была страшнее. Но наградой за этот мой взрывной героизм стало мягкое прикосновение губ девочки к моим собственным. И пусть это было сложно сделать до конца, но хотя бы чуть-чуть я успокоился. Звонок на урок прозвенел, как похоронный колокол — сейчас в класс вернутся все наши недоброжелатели. Наш хрустальный шар был не просто лопнут. Он был растоптан, и по осколкам теперь предстояло идти босиком до самого конца. Рука в моей руке сжалась чуть сильнее. Она не отпускала. И это значило только одно — отступать нам было уже некуда.