XIX

Конец декабря сжал наш посёлок в ледяной кулак. Снег под ногами превратился в грязную, скрипучую корку, похожую на пенопласт. Но внутри школы началось что-то невероятное — другая жизнь. Она пахла резким клеем «Момент», мандаринами и потом от бесконечных репетиций. Новый год был единственной магией, способной заткнуть рты сплетникам и загнать всех в один актовый зал под купол общего дела, пусть и по разным углам. Руководили этим хаосом, к удивлению всех, Яна и Инга. Лилия Павловна, взглянув на их спокойную уверенность и довольно прочный тандем, просто махнула рукой: — В этом году безоговорочно слушаетесь Тихонову и Кирееву. И чтоб без безобразий! Класс зашипел. Катя тут же выдала очередную порцию яда: — Ну да, новенькие всё лучше знают. Её эхо — прихвостни — дружно закивали. Парни заворчали. Но спорить было бесполезно. За девочками стояла не только наша классная руководительница. Стояла их собственная, непробиваемая решимость, которой ни у кого из нас не было. Яна не стала ничего никому доказывать. Она просто встала перед классом, уперлась ладонями в учительский стол и сказала четко, без дрожи: — Всё просто. Кто хочет украшать зал и школу к празднику — остаетесь со мной после уроков. Кто хочет ставить сценку — к Инге. Кто не хочет — свободен. Но тогда не имеете права потом критиковать результат. Времени у нас немного. В её голосе не было высокомерия. Была холодная, железная уверенность. Она смотрела прямо в глаза, и взгляд её заставлял опускать свои даже самых строптивых. Инга стояла рядом, и её тихая, отстранённая сила дополняла Янину. Они были идеальным союзом. Я, естественно, пошёл к Яне. Моей миссией, вместе с парой таких же тихих ребят, было вешать старые гирлянды и вычурные снежинки, созданные пятиклассницами на уроках технологии, под потолок. Во всём этом была своя романтика. И предоставлялось много возможностей побыть рядом с Яной. Я забирался на шаткую стремянку, а она внизу держала её и направляла: — Левее, Тоша. Нет, теперь правее. Идеально. Её пальцы, указывая, иногда касались моей щиколотки поверх носка. От этих прикосновений по всему телу пробегали разряды. А это её «Тоша»... Я таял вновь и вновь, стоило ей так ко мне обратиться. В такие моменты я забывал про высоту, про насмешливые взгляды снизу. Существовали только её голос и точка на стене, которую нужно было покорить для нашего общего праздника. Рома прибился к Инге. Он не умел ни петь, ни танцевать, но оказался гением по части реквизита. Он таскал из дома отцовский инструмент и с видом заправского инженера чинил отваливающиеся ножки у сценической мебели, крепил скотчем оторвавшиеся от красных штор звёзды. Инга, репетируя со своим одиннадцатым классом что-то сложное под гитару, иногда бросала на него взгляд. Не просящий, не оценивающий. Просто констатирующий факт присутствия Пятифанова здесь. И ему, привыкшему к восторгу или страху в щенячих дамских глазах, хватало этого тихого кивка, чтобы сердце билось чаще. Именно на этой всеобщей суете и расцвела ревность Полины. Она металась, как раненая птица, между двумя стаями. Пыталась примкнуть к нам, но её попытки помочь — даже подать ножницы или оторвать скотч — выглядели жалко и ненужно. Она подходила к репетирующим, но её тонкий голосок терялся в хоре, что поразило многих — она ведь занималась музыкой какое-то время назад, — и Инга вежливо и твёрдо отказала: — Спасибо, Полина, тут уже всё распределено. Она становилась невидимкой. И хуже всего для неё было то, что её бывшие объекты обожания — я и Рома — были теперь полностью поглощены другими девушками. Я смотрел на Яну так, как никогда не смотрел — и в жизни не посмотрел бы — на неё. Рома слушался односложных указаний Инги с такой готовностью, о которой Полина, наверное, только мечтала. Она сидела на задних рядах и просто смотрела. Смотрела, как я, в очередной раз спустившись с лестницы, подходил к Яне, а та, не глядя, вытирала мне со лба пот маленькой тряпочкой. Смотрела, как Рома подносил Инге свежий горячий чай из столовой, и та, не прерывая разговора, просто брала и пила. Каждое такое движение было для неё ударом. Она тихо плакала, но эти жалкие слёзы она сметала со щёк быстрее, чем кто-либо мог их заметить. В её голове зрело что-то тёмное и липкое. Если её не замечают, когда она тихая и хорошая… Что, если стать громкой и плохой?.. Кульминацией всего стала субботняя генеральная репетиция. Она длилась шесть часов, с двумя перерывами на чай с жёсткой вчерашней столовской выпечкой. К концу дня все валились с ног. Гирлянды по крыльям школы висели криво, но все-таки висели. Снежинки под потолком кружились от любого дуновения ветра возле себя, вызванного хоть чьим-то шевелением. Постановка шла с запинками, но шла — хотя бы так. Мне казалось, наш класс вообще ни на что в этом плане не годен. Инга, небритый гитарист и две девушки с флейтами выдавали что-то невероятно грустное и красивое про зиму и надежду. Когда Лилия Павловна наконец хлопнула в ладоши и сказала: — Всё! Я довольна! Все свободны! До понедельника! — в зале повисло общее, измученное, но довольное молчание. Потом его взорвали крики. Кто-то повалился на сцену. Кто-то кидался обрезками мишуры из пыльных коробок, которые мы уже успели упрятать за кулисы. Яна, бледная от усталости, но с сияющими глазами, нашла меня в толпе и просто прижалась лбом к моему плечу. — Выжили, — выдохнула она. — Выжили, — кивнул я, обнимая её за талию и чувствуя, как дрожат её уставшие мышцы. Рома, перепачканный краской, подошёл к Инге, та собирала ноты. — Ну что? — спросил он, не зная, что вообще тут можно сказать. — Всё получится, — коротко ответила она и посмотрела на него. В её тёмных глазах я увидел не усталость, а спокойствие мастера, довольного работой. — Спасибо. Без тебя они бы всё тут разнесли. А ты такой... Хранитель дисциплины... Это была высшая похвала. Рома расплылся в улыбке, которую тут же попытался скрыть, смущённо потирая щёку и оставляя на ней зелёную полосу. Именно в этот момент Полина, сидевшая в своём углу, увидела то, что стало последней каплей. Рома, смеясь, что-то в ответ сказал Инге. Та не улыбнулась, но уголки её глаз смягчились. А потом она, совсем неожиданно, стряхнула с его плеча какую-то соринку. Быстрый, почти невесомый, но невероятно интимный жест. Полина выскочила из зала. Я видел, как она метнулась к выходу, буквально сжавшись в комок. Для меня в целом оставалось непонятным её присутствие на репетициях мероприятия, к которому она не имела никакого отношения. Делать себе больно видом чужого счастья? Довольно странный вид мазохизма. Компания — мы с Яной, Рома, Инга и ещё пара человек — решила отметить. Идти было некуда. Оставалась только «Дубрава» — полуподвальная забегаловка на окраине, куда пускали всех и где всегда было темно, дымно и играла плохая музыка. Мы заняли угловой столик. Заказали две пиццы «по-домашнему», старшаки взяли пиво. Яна взяла минералку, я — томатный сок. Сидели, смеялись, вспоминали курьёзы. Рома, раскрасневшийся от пива, пытался травить анекдоты, и только Инга снисходительно улыбалась его несмешным шуткам. Мы были так громки и так замкнуты в себе, что не заметили, как в «Дубраву» вошла Полина. Она пришла одна. Села за стойку бара, заказала сразу две стопки какой-то горькой настойки и выпила, не морщась. Потом повернулась на стуле и уставилась на нас. Её глаза в полутьме горели мокрым, нездоровым блеском. В какой-то момент мне показалось, что это лишь игра моего уставшего разума, превратившегося в кисель в духоте заведения, и Полину никто больше не видит. И лучше бы оно так и было... Два дня после этого застолья Рома был сам не свой. Не появлялся в моей жизни, не звонил. Во вторник в школе он сидел на задней парте, мрачный, как туча, на перемене в туалете курил одну сигарету за другой и ни на кого не смотрел. Даже на меня. Про Бяшу я вообще молчу. Я сначала не придал значения, был поглощён Яной и последними приготовлениями к Голубому огоньку. Но к вечеру забеспокоился. Видел, как Инга, обычно невозмутимая, пару раз задумчиво посмотрела в его сторону в столовой и резко отвела взгляд. Проводив Яну, я не пошёл домой. Ноги сами понесли меня к дому Пятифановых. Я знал его привычку — выходить курить поздно, когда родители спят. Я не ошибся. Возле старого сарая, в жёлтом свете фонаря, стоял Рома. Он курил, зажав сигарету в кулаке — привет бати из Афгана, — и смотрел в чёрную пустоту огорода. В этом маленьком кружке света друг тоже казался меньше, каким-то жалким и сгорбленным. —Ром, — тихо позвал я, подходя к забору. Он вздрогнул, обернулся. В глазах мелькнул испуг, стыд, попытка надеть маску былой бравады, которая тут же сползла. — Тоха… Чего приперся? — Что с тобой? — спросил я прямо. — Два дня как призрак. Он кашлянул, затянулся, швырнул окурок в снег. — Да херня… — он замолчал, потом выдохнул струю пара. — Я, блять, дно. Полное дно. И он рассказал. Сбивчиво, с матом и паузами. Про слёзы Полины в «Дубраве», про тёмный коридор, про свою пьяную, уродливую жалость. Про комнату. Про шёпот «люблю» в темноте, от которого ему до сих пор хотелось выть. Прошло, наверное, полчаса с того момента, как я узнал в силуэте у барной стойки Морозову. Рома, разогретый до одури и красных щёк, пошёл в туалет в конце тёмного коридора. Он возвращался, пошатываясь, когда из темноты возле телефона-автомата выплыла тень. — Ром… Он остановился, прислонился к стене. Перед ним стояла Полина. Лицо было залито свежимм слезами, тушь растекалась по бледной коже лица. — Чего тебе? — грубо спросил Рома, но в голосе его прозвучала тревога. Он всегда терялся перед женскими слезами, пусть и не любил этого. — Вы, вот, все там, в компании… — она кивнула в сторону зала, всхлипывая. — А я одна. Меня все ненавидят. Яна… Антон… Даже ты... — Да ладно тебе, — он провёл рукой по лицу, как обычно пытаются смахнуть с лица растерянность мужики. — Забей. — Я не могу! — её голос сорвался на крик, который она подавила. Она шагнула к нему, схватила за рукав. — Ты же знаешь, каково это? Ты же тоже один теперь… После предательства Катьки… Ты ведь не забыл... Она попала в самое больное. Рана от Катиной измены, казалось, затянулась: затянулась активной деятельностью, затянулась внезапным появлением Инги в его жизни, но под действием пива и этой всеобщей веселости снова раскрылась и заныла. Он чувствовал себя лишним здесь, среди этих умных разговоров и взрослых взглядов Инги, сопровождающих каждую его нелепую пьяную шутку. А Полина была такой же выброшенной, несчастной... — Идиотка… — пробормотал друг, но уже без злости. Его рука сама потянулась отстранить Полину, но вместо этого легла на её трясущееся плечо. Этого было достаточно. Она припала к его груди и разрыдалась. Он стоял, неловко похлопывая её по спине, пьяный, смущённый, размякший от жалости. — Мне некуда больше идти, Ром… — всхлипывала она, глядя на него снизу вверх. — Можно я к тебе? Просто погреться… Он знал, что это ошибка. Где-то далеко маячил спокойный взгляд Инги. Но здесь, в вонючем коридоре, была живая, страдающая девушка, просившая тепла. Его тепла. —Ладно… — хрипло сказал он. — Только тихо. Они выскользнули чёрным ходом. Мороз ударил в лица, но не протрезвил. Он вёл её через тёмные дворы к своему дому, где родителей, естественно, не было. В его комнате, заваленной хламом, он налил ей чаю. Она сидела на краю кровати, крошечная, жалкая, плачущая, и пила. Пила и пыталась хотя бы немного почувствовать себя любимой. Потом подняла на него глаза. — Спасибо, что не бросил. Ты один такой... Хороший. И потом всё произошло с тупой быстротой пьяного кошмара. Она обняла его за шею, прижалась губами к его губам. В поцелуе был вкус слёз и дешёвой водки. Он бормотал: — Полина, не надо, — но его руки уже обнимали её, а её тело отвечало. Это не была страсть. Это было падение в тёплую, липкую трясину, где не было никого и ничего. Только доказательство, что они оба ещё живы. И обоих за рёбрами ещё что-то болит... Когда всё кончилось, в комнате повисло густое, позорное молчание. Рома лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как накатывает тошнотворная волна осознания содеянного. Полина прижалась к нему. — Я так тебя люблю, Ром… — прошептала она уже без истерики, с торжествующей уверенностью. Он не ответил. Он смотрел в потолок и видел там холодные, ясные глаза Инги. И понимал, что только что предал единственное светлое, что у него появилось ради минуты жалости к себе.