XX

Молчание повисло между нами гуще ночного морозного воздуха, что обычно проникает и в нос, разрывая ноздри, и в рот, сжимая горло, и во все прочие отверстия, вызывая лишь желание поскорее, как в детстве, оказаться дома, выпить чаю и, не имея никаких прочих дел, рухнуть под одеяло. Я прислонился к шершавым доскам забора, чувствуя, как холод просачивается сквозь куртку. Рома стоял, сгорбившись, и снова закуривал, только теперь руки его дрожали. — И что теперь? — наконец спросил я. Голос прозвучал глухо, будто был не мой вовсе. — Хер его знает, — Рома выдохнул дым, который смешался с моим паром дыхания. — Утром она ушла. Даже не попрощалась. Смотрела на меня так… Будто выиграла что-то. Хотя, по факту, она и выиграла... Мою минутную слабость... А мне хотелось провалиться. — Ты ей что-нибудь сказал? Ошибка, мол, была, пьяные были… — Ага, конечно, — горько хохотнул Рома. — Говорил. Она улыбалась, эту свою… Кислую улыбку делала. Сказала: «Я всё понимаю, Ром. Не переживай». И ушла. А я сижу и понимаю, что теперь у неё есть крючок. Самый настоящий. И она им меня прочненько так зацепила. Я молчал. В голове крутились обрывки мыслей: Катя, Полина, Инга, это тёмное пятно предательства, которое Рома только что совершил. Да предательство даже не Инги — самого себя. И, может быть, Полины, которую он использовал как пластырь на открытый перелом своей боли — абсолютно неуместно и глупо. — А Инга? — осторожно спросил я. Рома сжался, будто от удара. Он швырнул недокуренную сигарету в снег и провёл ладонями по лицу. — Не знаю, Тоха. Ничего я не знаю, — я буквально физически ощущал внутренний раздрай друга, ощущал, как гнев и обида дерут его лёгкие страшными когтями. — Видел её сегодня? — я лишь слабо кивнул, восстанавливая в памяти события дня. — Она смотрит сквозь меня. Будто я пустое место. Или стекло. Видно всё, что происходит у меня внутри, а ей… Или всё равно. Или противно. — Может, она даже не знает? — попытался я найти хоть какую-то щель, чтобы впустить свет в эту мрачную историю. — Знает, — коротко и обречённо бросил Рома. — Не знает деталей, но… Чувствует. Она ж баба. А от них такие вещи не спрячешь. Да и она же не дура. Мы снова замолчали. Где-то далеко залаяла собака. Холод начинал пробирать до костей. — И что ты будешь делать? — спросил я. Не как судья, а как друг, который тонет в той же лодке. Хотя, признаться, сам я вообще не соображал, что в таких ситуациях обычно делают. Ну да, видел в маминых сериалах пару раз, но я даже представить себе не мог, что мы столкнёмся с такими взрослыми проблемами уже сейчас. — Пойти и сказать всё, — прошептал Рома, глядя куда-то поверх моего плеча, а я опешил: сказать всё? Вот так просто? — Всё, как было. Всю эту… Грязную правду. И пусть она плюнет мне в лицо. Так будет честнее. — А если она не плюнет? — тихо спросил я. — Если она просто развернётся и уйдёт? Навсегда. Рома закрыл глаза. Его лицо в жёлтом свете фонаря теперь выглядело старым, измождённым, что в целом было логично: проживание подобных стрессов в столь юном возрасте очень старит. — Так и должно быть. Нельзя вот так… — он скомкал воздух кулаком, — нельзя быть тряпкой. Нельзя ей мужику позволять вытирать о себя ноги, — Пятифанов расчесал пятернёй ежа на голове и задержал руку в волосах. — Жалость — это же хуйня полная. Из-за неё и падаешь на дно. Я думал, я сильнее. А оказалось... Я уёбище... Мне хотелось найти слова утешения, сказать, что всё наладится, что это просто ошибка. Но ложь застревала в горле. Это была не ошибка. Это был выбор. Пьяный, жалкий, трусливый выбор. И мы оба это понимали. — Яна говорит, — начал я, подбирая слова, — что самое страшное — даже не морально упасть. А не найти в себе сил посмотреть в глаза тому, перед кем ты упал... Рома кивнул, не открывая глаз. — Она умная, твоя Яна. И очень сильная. Тебе с ней повезло... — И тебе повезло бы с Ингой, — твёрдо сказал я. — Если ты не проебёшь её окончательно. Он фыркнул, но в этом звуке не было веселья. — Ладно, — Рома выпрямился, с силой растёр щёки. — Пойду я спать — утро вечера мудренее. Завтра… Завтра поговорим с ней. — И если что… — я сделал шаг вперёд, чтобы сказать «такие важные дружеские слова»: — Я рядом. Даже если ты, блин, полный идиот. Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Спасибо, братан. От души. Я побрёл домой, но мысли не отпускали. В голове крутился диалог, которого ещё даже не было: Рома и Инга. Я представлял, каким бы он был, и в голове неслись холодные, точные слова Инги, молчание Ромы. И где-то на периферии — тень Полины с её победной, ядовитой улыбкой. Для самого себя я нашел это странным, но... Я понимал Рому. Понимал эту пьяную, липкую жалость к себе, которая выглядела как сострадание к другому. Почему-то понимал, как легко перепутать боль с настоящей близостью. Но чем больше я всё это понимал, тем больше приходил в настоящий ужас. Нам всего по шестнадцать, но мир уже вовсю подсовывает нам взрослые ловушки, а мы в них лезем, думая, что сможем выбраться, не испачкавшись. Дома было тихо и пусто. Я сел на кровать, но спать не хотелось. Достал из кармана куртки шоколадный батончик, который Яна дала тогда, когда я болел. Он был уже изрядно помятым. Я развернул его и отломил кусочек. Сладкий, приторный вкус заполнил рот. Но и он не принёс утешения, лишь подчеркнул горечь где-то глубоко там, внутри. Я вспомнил, как Яна говорила о своём диабете. О ежедневном выборе. О дисциплине. О том, что нельзя давать себе слабину, потому что потом будет больно. По-настоящему больно. Рома дал себе слабину, позволил себе расслабиться. И теперь ему придётся платить по счетам. Взрослым, суровым, где нет скидок на возраст или на пьяные слабости. Я лег и уставился в потолок. Завтра будет новый день. С генеральной репетицией, с мишурой, с надеждой на праздник. И с этой новой, чёрной трещиной, которая прошла через нашу маленькую компанию. Трещиной, которую кто-то ещё обязательно попытается расширить. Но пока что в темноте моей комнаты было только тихое щемящее чувство. Чувство, что мы все — я, Рома, Яна, даже Инга с Полиной — стоим на краю чего-то важного. И от того, как мы поступим завтра, зависит, упадём ли мы вниз и разобьёмся насмерть или же найдём точку опоры, чтобы удержаться. И ведь где-то там, в своём доме, Полина сейчас, наверное, тоже не спала. И, облизывая раны своей мнимой победы, точила новый кинжал. Самый острый — из тишины чужих секретов, готовых вот-вот оглушить.