XXI

Утро встретило меня свинцовым небом, которое — я чувствовал — так и норовило меня раздавить. Я вышел из дома раньше обычного — даже родители ещё спали. Ноги сами понесли меня в сторону Солнечной. Не к Яне — не хватало наглости явиться к ней в такую рань с такими новостями, — а просто бродить по заснеженным, ещё тёмным улицам. Голова гудела от бессонницы и тяжёлых мыслей. В школе царила предпраздничная суета, но она казалась мне бутафорской, как и вся эта старая дешёвая мишура на ёлке. Все кричали, смеялись, таскали гирлянды и декорации для театральной постановки, но я видел только лица. Лица, за которыми прятались свои драмы. Рому я заметил сразу. Он стоял в самом конце коридора, возле запасного выхода, и смотрел в окно на грязный школьный двор. Грязным он, конечно, был и сам по себе, но таким его представляло и заляпанное всем подряд стекло. Спина друга была напряжена, плечи подняты к ушам. Он не курил — просто стоял, чем напоминал замерший памятник самому себе. Я подошёл и прислонился к стене рядом. Молчание длилось минуту, другую. Я знал, что он вот-вот созреет и выпалит всё, что на душе, — это ведь подошёл я. Бяшу, или ещё кого, он бы уже давно на хер послал. — Ну? — наконец спросил я, не глядя на него, устав ждать. Меня самого потряхивало от переживания, и от этого я шаркал обувью по линолеуму. — Поговорил, — хрипло выдохнул Рома. Голос был пустым, безжизненным. — И? — И всё, — сказал, как отрезал, и наконец-то посмотрел на меня Пятифанов. — Сказал, как было. Не оправдывался. Сказал, что был пьян, был жалок, использовал Полину, потому что себя жалко было после расставания с Катей. Что я сволочь. Что она ничего мне не должна. Я рискнул взглянуть на него. Глаза были красными, но не от слёз — от бессонницы и внутреннего сожжения. — А она? — Выслушала, — Рома пожал плечами и горько усмехнулся. — Не перебивала даже. Слушала так внимательно, будто я доклад о чём-то важном ей рассказывал. Потом сказала: «Понятно». Развернулась и ушла. Вот и весь разговор. Слово «понятно» прозвучало в его устах как приговор. Хуже крика, хуже пощёчины. Это было равнодушие. Окончательное и бесповоротное. Холодное и жуткое в своей безнадежности. — Может, она просто… Не сразу?.. — попытался я найти хоть какую-то соломинку, чтобы друг выбрался из этого болота, хотя сам в это не верил. — Не сразу что, Тоха? — Рома повернулся ко мне. В его глазах бушевала мука. — Простит? Да она меня в грош не ставила с самого начала! Я для неё был… Местным клоуном, который таскает ей чай и инструменты — ты же вспомни, как она смотрела на меня после каждой шутки. А теперь оказался ещё и подлецом. Всё. Точка. В Роме снова включился режим женоненавистника, который раньше всегда помогал ему справиться с очередным расставанием, особенно, если именно он был в нём виноват. Обвинить женщину было проще всего. Он с силой тёр виски, пытаясь стереть воспоминания. — Самое похабное, — прошипел он, понизив голос и снова вернувшись в режим мученика, — что я даже не могу сказать, что люблю её. Не уверен. Я её даже выебать не хотел, что удивительно. Мне просто… Хорошо с ней было. Спокойно. А я это спокойствие просрал. По-другому не скажешь. Я не стал спорить. В его словах была горькая правда нашего возраста. Мы ещё не умеем отделять влюблённость от потребности в тепле, любовь — от желания быть нужным, и искренний интерес к человеку от животного желания потрахаться. И когда нам больно, мы хватаемся за первое попавшееся живое существо, чтобы не утонуть. А потом удивляемся, что потянули его на дно вместе с собой. На первой же перемене я искал Яну. Нашёл её в библиотеке, где она сверяла какие-то списки выданных нам на руки учебников. Она выглядела уставшей, но её лицо озарилось лёгкой улыбкой при виде меня. — Привет, — устало выдохнул это банальное слово я, опускаясь на стул рядом. — Приветик. Ты чего такой загруженный, Тош? — заботливо промурлыкала девочка, мягко расчесав мои волосы пятернёй. — Да это кошмар какой-то, — честно сказал я. — Рома изменил Инге и всё ей рассказал. Яна отложила ручку, её взгляд стал сосредоточенным, внимательным и в какой-то степени даже злым. — И? — Она сказала: «Понятно» и ушла, — сразу же подвёл итоги я, разведя руками и напряжённо выдохнув. — Рационально, — тихо произнесла Яна, глядя куда-то в пространство. — Холодно, но рационально. Она не из тех, кто устраивает истерики. — А что делать-то теперь? — спросил я, чувствуя себя беспомощным. Я мог поддержать Рому, но не мог исправить содеянное им. — Ничего, — пожала плечами Яна. — Теперь это их история. Вернее, уже не их, конечно, — она попыталась улыбнуться, но вышло с натяжкой. — Его история. Инга в ней свою точку уже поставила. Ей тоже больно, в разы больнее, чем ему, но она не станет это показывать. Не в её это стиле. Она взглянула на меня, и в её карих глазах я увидел не только понимание, но и лёгкую тревогу. — А тебе, Тоша, надо бы тоже быть осторожнее. Полина теперь чувствует свою силу. Она добилась своего — разрушила то, что начало строиться. Теперь ей нужна новая цель. Она явно захочет закрепить свой успех. По спине пробежали холодные мурашки. Я вспомнил её взгляд в «Дубраве» — мокрый, липкий, полный странного торжества. Только тогда я думал, что мне просто показалось. — Ты думаешь, она ко мне полезет? Через тебя? — усмехнулся я. — Не обязательно, — Яна взяла мою руку и сжала её. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Но она будет искать слабые места. У всех они есть. У нас с тобой — моя болезнь, твоя семья… Её оружие — информация и жалость. Она мастерски играет с ними. Я молча кивнул. В голове роились мрачные мысли. Отец. Его тёмные дела. Наш дом, который был не крепостью, а ловушкой. Оля. Одно неосторожное слово Полины в школе — и наша и без того шаткая репутация рухнет окончательно. А для Яны… Сплетни о диабете, намёки, что она «не такая». В нашем захолустье это могло стать клеймом, хотя в любом нормальном обществе на такое даже внимание не обращают. — Надо поговорить с Ромой, — сказал я вслух. — Предупредить его. Он сейчас уязвим, она может на него надавить. — Уже поздно предупреждать, — вздохнула Яна. — Он уже в её сетях. Добровольно. Теперь вопрос — захочет ли он оттуда выбраться. Или ему удобно находиться на дне. Её слова звучали жёстко, почти жестоко. Но в них не было злости. Была усталая констатация факта. Яна, в силу своей болезни, уже давно знала цену слабости и дисциплины. Не прощала слабость и презирала, когда в ней утопают. Весь день Рома был как неживой. Он механически выполнял поручения, ничего не говорил, на попытки Бяши растормошить его лишь отмахивался, а до меня то и дело доносились его шиканья: — Бяша, иди на хер! Катя, заметив его состояние, злорадно ухмылялась — осознание, что они теперь в каком-то смысле с Пятифановым квиты, оказалось слаще, чем она могла мечтать. А Полина… Полина держалась особняком. Она не лезла в разговоры, не плакала, не строила из себя жертву. Сегодня она просто наблюдала. Её взгляд, скользящий по классу, напоминал взгляд хирурга, выбирающего наилучшее место для надреза. После уроков я не пошёл домой. Я пошёл к Тихоновым. Мне нужно было тепло. Подтверждение собственной нормальности. Тишина, которая не была бы зловещей. Хотя, признаться честно, я, погруженный в пучину бед своего товарища, даже перестал обращать внимание на обстановку в доме. Орали ли там, звенела ли посуда или вовсе все наконец закрыли свои рты, было известно лишь одной Оле, с которой я, увы, в последнее время потерял контакт. Яна пустила меня без лишних слов. Дома пахло овощами и лавровым листом — Константин Владимирович, вернувшись со смены, варил суп. Он кивнул мне с порога: — Здравствуй, Антон. Как дела? — Да ничего, — буркнул я, снимая куртку. — На лице написано «не ничего», — фыркнул Тихонов, но не стал допытываться. — Идите чай пить. Суп готов будет через полчаса. Мы сидели на кухне. Я молча наблюдал, как Яна рассыпает по кружкам заварку. Она тоже не торопила меня с распросами. — Я боюсь, — наконец выдавил я. Голос прозвучал глупо, по-детски. — Чего? — спокойно спросила она, ставя передо мной зелёную кружку. Я взял её в руки и, потупив взгляд в узорах и чуть сощурив глаза, начал изливать наружу свой безудержный поток мыслей. — Что всё развалится. Что Полина всё испортит и между нами тоже. Что Рома сломается. Что мы… Что мы не справимся с этой взрослой хернёй, случись чего... Я выругался, и мне стало стыдно — я никогда не позволял себе выражаться при девушках, но Яна лишь улыбнулась. — А кто сказал, что все прям обязательно справляются? — она села напротив, тоже обхватив свою кружку. — Взрослые, что ли? Так они просто лучше маскируются. Или смиряются. Папа каждый день видит такую грязь, после которой наша школьная война — лишь детские слёзы. Но он варит суп, чинит кран, спрашивает, как дела в школе, — Яна кивнула себе за спину, — он живёт обычной жизнью. Потому что если видеть только грязь, можно сойти с ума. Надо находить своё тепло и держаться за него. Она говорила это так, будто констатировала простые факты. Как таблицу умножения. Я смотрел на неё — на эту рыжую девочку с диабетом и мрачным питерским прошлым, которая в шестнадцать была мудрее и крепче половины взрослых в этом посёлке, — и искренне восхищался ею. Как бы мне хотелось иметь такое же мировоззрение, как у неё... — А если тепло отнимают? — спросил я. — Тогда ищешь другое, — пожала она плечами. — Или становишься теплом сам. Как, например, мой папа. Он после маминого ухода мог бы спиться или озлобиться на весь мир. Но он стал и для меня, и сам для себя… Лучом света, который ни на минуту не угасает. В дверях кухни появился Константин Владимирович. Он снял фартук, вытер руки. — Мудрствуете? — спросил он, но в глазах его светилась одобрительная искорка. — Скорее, ломаем законы судьбы, — с горькой иронией ответил я. — Ломать — не строить, — усмехнулся он, садясь с нами за стол. — Это быстро. А вот чтобы построить что-то путное… Тут, брат, терпение нужно. И кирпичи крепкие. Из правильных поступков. А они, кирпичи эти, всегда с зазубринами. Руки об них обдираешь в кровь. Он налил себе чаю, отпил. Смотрел не на нас, а куда-то в окно, на ранние зимние сумерки. Конечно, он уже был в курсе всей это ситуации — Яна ему рассказала, как только пришла домой. Поэтому Тихонов решил высказать своё мнение на этот счёт. — Рома ваш сложил свою хлипкую конструкцию, да на слабый фундамент. И она рухнула. Теперь ему решать — или в развалинах сидеть, или щебень разгребать и заливать новый фундамент. Будет больно. Долго. Но другого пути нет, если настоящую любовь найти желает. — А если он этого не захочет? — спросила Яна. — Значит, не дорос ещё, — просто сказал Тихонов. — Не беда. У каждого свой срок взросления. Кто-то в шестнадцать уже мужчина, а кто-то и в сорок — сопливый пацан. Время покажет. Он допил чай и поднялся. — А вы, — он смотрел то на меня, то на Яну, — вы, я смотрю, фундамент у себя закладываете неплохой. Только не торопитесь надстройку делать. Пусть он усядется, окрепнет. Всё наспех построенное ветром сносит. Он ушёл в гостиную, включил телевизор. А мы сидели в тишине, и слова его витали в воздухе, как пар от чая. «Кирпичи из правильных поступков». «Фундамент». «Тепло»... Каким же мудрым и настоящим мужиком был Янин отец! Мой бы такого никогда не сказал. Я посмотрел на Яну. Она смотрела на меня. И в этот момент не нужно было слов. Мы оба понимали, что наш хрустальный шар уже разбит вдребезги. Но, может быть, из осколков можно сложить не хрупкую ёлочную игрушку, призванную лишь развлекать детей, а что-то настоящее. С зазубренными краями, за которые будем цепляться, чтобы не упасть. И, возможно, даже обогревать этим теплом других. Например, друга, который сейчас сидел один в своей комнате и смотрел в стену, ненавидя себя за то, что выбрал лёгкую грязь вместо трудной чистоты. За окном окончательно стемнело. В стекле отражались мы с Яной — два подростка, которые только-только начали понимать, что взросление — это не про то, чтобы перестать бояться с системой. Это про то, чтобы научиться действовать даже в момент страха, когда эта система на тебя по-настоящему обрушивается. И держаться за руки, потому что в одиночку нельзя никак.