XXVIII

Выводы от разговора с Ромой повисли в воздухе, как дым от его сигареты — едкие, неприличные и до одури отрезвляющие. Я оторвал спину от холодных перил и выпрямился. Внутри всё ещё тряслось, но уже не от страха. От какого-то другого, нового чувства. Как будто Рома не просто словами, а всем своим видом — потным, наглым, уверенным и до жути горячим — вкачал в меня порцию какой-то дикой, мужской силы. Силы, которой у моего отца было с избытком, но которую он использовал только для того, чтобы подавлять неугодных ему. А тут… Тут она была совсем про другое. А будто я не знал, про что. Конечно, про секс. Рома же всегда был альфачом. — Ну что, мудила? — хохотнув, спросил Рома, докуривая. — Проняло? Я не ответил. Просто решительно сжал кулаки в карманах. Холодный металл молний врезался в и без того потрескавшуюся кожу тыльных сторон ладоней. Боль была чёткой, ясной. Не как та – тупая, разлитая по всему телу от отцовских взглядов. — Иди давай уже к ней, — бросил друг, швырнув окурок в сугроб неподалёку. — Прямо сейчас. Не остывай. Пока эта… Заряженность не вышла через жопу. Он хлопнул меня по спине так, что я кашлянул. — И будь мужиком, блять, с железными яйцами. Не то что твой батя — с комплексами. Я кивнул одним резким движением головы, словно стряхивая с себя последние капли сомнения. Потом развернулся и пошёл. Сначала шаг был неуверенным, но уже через десяток метров я зашагал быстро, потому что внутри что-то дикое безудержно рвалось наружу. Та самая «животная жажда», о которой я думал, стоя в своей комнате. Только теперь она была не про страх, а про злость. На отца. На всю эту ситуацию. И эта злость отращивала мне крылья. Дом Тихоновых возник передо мной как мираж в морозной дымке. Я не стал останавливаться, не дал себе отдышаться. Просто нажал на калитку всей площадью ладони, и она с привычным скрипом поддалась. Сердце колотилось, но ритм у него был новый — не панический, а до того ровный, уверенный, как у Ромы по груше. Я подошёл к двери и, не дав себе передумать, резко постучал. Секунду было тихо. Потом послышались шаги. Дверь открылась. В проёме стояла Яна. На ней была обычная белая домашняя кофта, а волосы были собраны в небрежный пучок. На её лице сначала мелькнула радость, но девочка тут же пресекла этот порыв, и счастливая гримаса сменилась настороженностью и даже обидой. Чистой, недетской обидой. Она не поздоровалась. Она просто смотрела на меня, скрестив руки на груди и выжидая. — Яна, — выдохнул я, и голос, на удивление, даже не дрогнул. — Я… — Ты чего пришёл? — спросила она тихо, но достаточно резко для того, чтобы сердце кольнуло. — От папки сбежал? — Нет, — я покачал головой и шагнул вперёд, через порог, не спрашивая у неё разрешения. Нагло? Соглашусь. Может, она и не хотела, чтобы я это делал, но иначе доказать всю серьёзность своих намерений я не мог. Тёплый воздух дома обжёг мои изрядно замёрзшие щёки. — Я пришёл к тебе. Не сбежал, — я выделил это слово интонационно и покачал указательным пальцем, — а пришёл. Хотя, конечно, выглядело это с её стороны, наверное, глупо. Значит, я всё-таки признавал, что я ссыкло. Но лучше ведь признать и исправиться, чем оставить всё, как есть, верно? Яна отступила, пропуская меня в прихожую, но не приближалась – стояла у вешалки, всё так же скрестив руки на груди. — И что? — в её голосе прозвучала та самая холодная нота с хриплой усмешкой, типичная для моей матери, от которой у меня всегда сжималось всё внутри. Но сейчас я её поймал и не дал себе съёжиться. — Чтобы опять молчать, когда он на меня смотрит как на… — она не стала продолжать: ей было противно, я видел. — Чтобы опять прятаться? — Нет, — я сбросил куртку на пустующую обувницу, даже не целясь на крючок. Движение было резким, не моим. Я подошёл ближе к Яне. Видел, как её зрачки расширились от неожиданности. — Чтобы больше не прятаться, — выделил частицу я. Яна смотрела на меня, и я видел в её глазах, как внутри этой изящной черепной коробки идёт борьба. Обида отступала, освобождая место удивлению, а потом — какому-то новому, пристальному интересу. Она изучала моё лицо, мой взгляд, мою новую, незнакомую ей, весьма наглую и решительную позу. — Что с тобой? — наконец спросила она, и голос её смягчился, а руки безвольно упали по бокам. — Рома, — честно сказал я. — Он… Зарядил меня, блин, — я почесал затылок, осознавая, каким дураком я снова выгляжу. И действительно: уголок её губ дрогнул, почти превратившись в улыбку. — Чем? Мужской энергией? — в её тоне послышалась лёгкая, но добрая насмешка, а руки снова скрестились на груди. — Да, — не смущаясь, ответил я. — Идиотски звучит, конечно. Но… Сработало. Мы стояли в прихожей, и тишина вокруг была уже не неловкой, а густой, напряжённой, как перед грозой. Яна медленно развела руки, снова опустила их вдоль тела – сдалась. — Чай будешь? — просто спросила она, и это прозвучало как белый флаг. Внутренне я ликовал. — Буду. Мы прошли на кухню. Яна двигалась плавно, как кошка, иногда оглядываясь на меня через плечо. Я шёл за ней и чувствовал, как эта новая, хрупкая уверенность внутри меня крепчает с каждым шагом. Я не мямлил. Не краснел. Я просто становился таким, каким хотел себя видеть все эти годы. Она поставила чайник, достала две кружки. Я сел за стол и смотрел, как она закидывает точными, привычными движениями чайные пакетики – сначала в мою, затем – в свою. Когда она повернулась, чтобы поставить передо мной кружку, наши глаза встретились. И она замерла, держа в руках баночку с мёдом. Смотрела на меня так, будто видела впервые. — Ты… Сегодня другой какой-то, — тихо произнесла она. — Это хорошо? — спросил я, и внутри всё съежилось в ожидании ответа. Она улыбнулась. По-настоящему. Тёплой, солнечной улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание. — Очень хорошо. Она села напротив, подперла голову рукой и не отводила от меня взгляда. Её карие глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели любопытством и… Восхищением? Мне очень захотелось в это верить. Чайник зашипел, засвистел. Но мы не двигались. Просто смотрели друг на друга через стол. Воздух между нами сгущался, становился сладким и тяжёлым, как этот мёд в банке, а я тонул в нём, как самое счастливое насекомое на свете. Яна первая нарушила этот тихий сговор. Она встала, разлила кипяток по кружкам. Пар окутал её лицо на миг. Потом она вернулась на своё место, но не стала отодвигать стул – она села близко. Очень близко. Наши колени почти соприкасались под столом. — Ну расскажи хоть, — попросила она, обхватывая свою кружку двумя руками. — Что он тебе сказал такого? Но рассказывать всю подноготную перебранок с отцом или столь интимного диалога с Ромой я не стал – это точно личное. — Да ничего особенного, — поиграл бровями я, — так, мужской разговор. Яна кивнула. Отчасти, возможно, это тоже была проверка на прочность. Настоящий мужчина своими внутренними делами не делится. И в конце концов её ледяная крепость, старательная выстроенная ею самой вокруг сердца, оттаяла, и она, мягко выдохнув, улыбнулась: — Папа мне сегодня сказал: «Держись за своего мальчика». От этих слов внутри у меня всё перевернулось. «Своего мальчика»... Значит, Константин Владимирович в самом деле в меня верит. Грудь вмиг начало распирать от чего-то горячего и огромного. — Да я, — хрипло начал я, но ничего крутого в голову не пришло, поэтому я сказал правду: — Я просто… Устал бояться. — Это просто супер, — восхищённо произнесла Яна, и её рука потянулась через стол. Кончики её пальцев легли на мою ладонь, лежавшую рядом с кружкой. Прикосновение было лёгким, как дуновение майского ветерка, но по моей руке пробежали электрические разряды. — Устать бояться — это самый важный шаг. Я перевернул ладонь и поймал её пальцы, сжав своими. Они были такими тёплыми и такими хрупкими... Вопреки моим самым жутким опасениям, она не отняла руку. Только посмотрела на наши сплетённые пальцы, а потом снова подняла на меня глаза. В них не было ни стеснения, ни игры. Была только ясность. И решимость. — Антон, — произнесла она моё имя так тихо, что я скорее прочитал его по губам. И тогда во мне что-то сорвалось. Тот самый заряд, что вколол мне своими острыми словами Рома. Все накопленные за день, за неделю, за всю жизнь злость, страх, тоска — всё это переплавилось в одно простое, неудержимое желание. Желание быть ближе. Стереть это чёртово расстояние. Доказать ей и самому себе, что я здесь. И вот такой я и есть настоящий. Я резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. Яна вздрогнула, но не испугалась. Она смотрела на меня снизу вверх, широко раскрыв глаза. Я не стал ничего говорить: слова тут уже были не нужны. Я просто наклонился. Быстро, чтобы ни она, ни я не успели передумать. Чтобы страх не успел наверстать упущенное. Наши лица столкнулись. Неловко, жёстко. Губы нашли друг друга не с первой попытки. Сначала я прижался к уголку её рта, потом скользнул ниже, к подбородку. Послышался короткий, сдавленный смешок — её или мой, я не понял. Да это было и не важно. Потом она сама подняла голову, направила моё движение, и наши губы наконец встретились. И всё взорвалось. Это не было похоже на наши прошлые, робкие поцелуи. Это было столкновение. Губы её были мягкими, чуть влажными от чая. Мои — сухими, обветренными. Мы целовались жадно, почти зло, как будто хотели вобрать друг в друга весь воздух, все те боль и нежность, что копились так долго. Зубы стукнулись, и я почувствовал на языке металлический привкус то ли от её губ, то ли от моих, но кого-то из нас явно ранили мои железки. Было неловко, горячо, мокро. Я отпустил её руку и обеими ладонями обхватил её лицо. Кожа под пальцами была обжигающе нежной. Она в ответ вцепилась пальцами мне в волосы, потом сползла на шею, на плечи, притягивая меня ближе. Она поднялась, так и не разрывая поцелуя, спотыкаясь о ножки стульев. Я прижал её к краю стола – части большого кухонного гарнитура, и посуда на нем жалобно звякнула. Дышать стало невозможно. Мы оторвались на секунду, чтобы глотнуть воздух, и снова бросились друг к другу. Теперь её губы показались мне ещё слаще. Я целовал её в щёки, в закрытые веки, проходился по вискам, снова возвращаясь к губам. Руки сами нашли её талию под кофтой и с силой прижали её ко мне. Она ответила тем же, обвивая меня руками, и её тело, всё такое хрупкое и тёплое, полностью доверилось мне. Где-то вдали тикали часы. На столе остывал чай. Но для нас не существовало ничего, кроме этого жаркого, влажного, безумного поцелуя. Поцелуя, в котором не было места прошлому или будущему. Был только настоящий, пьянящий миг. Миг, в котором я наконец перестал быть жалким, запуганным мальчиком. А стал наконец мужчиной, который целует свою девушку. И это было сильнее любых слов, любых запретов, любых отцовских взглядов. Мы оторвались друг от друга одновременно, как по команде. Глоток воздуха ударил в лёгкие ледяным комом после всепоглощающего жара. Мы стояли, прижавшись друг к другу лбами, и тяжело дышали. Мне казалось, что пары от нашего дыхания в моменте стали видимыми и смешивался в маленькое облачко между нашими лицами. Губы горели, словно их обожгла крапива. Я чувствовал, как по ним расползается лёгкое, щемящее онемение. Яна первая отвела взгляд. Она оперлась о столешницу руками. Её плечи вздымались под кофтой в такт частому дыханию. Я тоже отступил на шаг. Спина наткнулась на спинку стула. Всё тело дрожало мелкой, частой дрожью — не от холода, а от дикого разряда, который только что прошел сквозь нас. Тишину разорвал звонкий, нервный смешок Яны. Она прикрыла рот ладонью, но смех прорвался сквозь пальцы — сдавленный, искренний. — Боже, — выдохнула она. — Зубы… Я думала, твои брекеты сейчас отлетят… Я тоже не сдержал хриплого, нелепого смеха. Напряжение начало спадать, оставляя после себя странную, пустую лёгкость и покалывание на коже. — Извини, — пробормотал я, проводя языком по нижней губе. Она распухла, и маленькая ссадина на ней щипала – значит, всё-таки это была моя губа. — Я… Я не хотел так грубо. Она перестала смеяться и посмотрела на меня. Лицо было раскрасневшимся, рыжие волосы выбились из пучка и прилипли ко лбу и щекам. В её глазах не было упрёка. Было лишь восхищение, смешанное с лёгким изумлением. — Грубо? — она покачала головой и сделала шаг ко мне. Её пальцы снова нашли мою руку, но теперь их прикосновение было нежным, исследующим. — Это было… Честно. Так честно, что аж страшно стало. Она говорила правду. Мне тоже было страшно. Но не так, как раньше. Это был не тот парализующий ужас перед отцом или перед собственным позором. Это был другой страх — острый, головокружительный, как на краю высокой крыши. Страх от того, что ты сорвался в свободное падение и уже не можешь остановиться. И не хочешь. Я притянул её к себе, уже не яростно, а просто чтобы почувствовать её вес, её тепло. Она прижалась щекой к моей грудной клетке, и я почувствовал, как бьётся её сердце: часто-часто, в унисон с моим. — Я испортила весь чай, — тихо сказала она в мою футболку. Я посмотрел на стол, обернувшись через левое плечо. Её кружка лежала на боку, и из неё медленно растекалась по скатерти светло-коричневая лужица, тонкой струйкой ударяясь о пол. Видимо, мы толкнули стол, когда вставали. Моя же осталась нетронутой. — Ничего страшного, — прошептал я, уткнувшись носом в её волосы. Пахло шампунем, чаем и чем-то неуловимо родным — просто её. — Я и не хотел чая. Она подняла голову, улыбнулась. Потом осторожно, уже без прежней жадности, прикоснулась губами к той самой ссадине на моей губе. Боль тут же сменилась сладким покалыванием. — Пойдём в комнату, — предложила она, беря меня за руку. — Здесь… Как-то неудобно. Мы прошли по коридору, и я вдруг снова почувствовал ту самую «заряженность», о которой говорил Рома. Только теперь она была не взрывной, а спокойной, уверенной. Как тяжёлый, тёплый груз где-то в центре груди. Я шёл, держа её за руку, и мне больше не нужно было сутулиться или отводить взгляд. В её комнате пахло так же, как и всегда — книгами, её духами и теплом. Она прикрыла дверь, повернулась ко мне, навалившись на неё спиной. — Ну и что мы теперь будем делать, Антон Петров? — спросила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, игривая нотка. Я подошёл к ней, поставил ладони по обе стороны от её головы, упёршись в дверь. Я утопал в её шоколадных глазах, которые смотрели на меня без страха, с полным доверием. — Будем встречаться, — сказал я твёрдо. — Несмотря ни на что. Тайно, если придётся. Но встречаться. — А если твой отец всё-таки узнает? — прикусив губу, она провела по ней указательным пальцем и сверкнула глазами. Чёрт, это было слишком сексуально. — Пусть узнает, — выдохнул я, с трудом сдерживаясь. — Он всё равно уже запретил всё, что только было можно. Хуже не будет. А лучше… Лучше будет лишь потому, что я буду с тобой. Яна смотрела на меня, и в её глазах что-то таяло. Последние островки льда обиды и недоверия. Она кивнула. — Тогда давай договоримся, — она положила ладони мне на грудь. — Никаких больше молчаний. Никаких взглядов в пол. Если будет трудно — говорим сразу. Обо всём. Даже о самом страшном. Договорились? «Самое страшное». В голове тут же всплыло лицо отца, его хриплый крик. Но эта тёплая рука на моём сердце быстро отогнала любые сомнения и переживания. — Договорились, — сказал я, мягко сжав её ладонь своей. Яна улыбнулась, и эта улыбка стала мне наградой. Потом девочка обняла меня, просто обняла, прижавшись всем телом, и мы стояли так, слушая, как за стеной тикают часы и как наша жизнь, хрупкая и запутанная, медленно, но верно перестраивается вокруг этого нового, но уже такого твёрдого центра — нас самих.