XXXIII

От лица Яны

Антон с Леной отправились домой, под крыло его всемогущего папочки. Конечно, меня удивило, что Антон не пошёл провожать меня до дома, даже не предложил, но рядом со мной был Рома. А Рома, в случае чего, мог навалять любому подозрительному встречному. Рома развернулся ко мне с той же неистощимой, солнечной улыбкой. — Ну что, Яна, провожу? Давай уж по всем правилам этикета. Я кивнула, и мы пошли в сторону Солнечной улицы. После громкого, натужного смеха Лены и её пустой болтовни тишина между нами была благословенной. Снег хрустел под ногами, вечерние фонари зажигались по одному, отбрасывая на сугробы наши длинные тени. — Ну и курица, — наконец сказал Рома, с усмешкой проводя рукой по волосам. — Как Антон её дома терпит, представить себе не могу. Хотя… Я его в последнее время почти не узнаю. — Это как? — спросила я, хотя сама знала ответ лучше кого бы то ни было. — Да как! Раньше он, извини за выражение, мямля мямлей был. Всегда в сторонке, боялся слово против отца сказать. Помнишь, как я тебя с ним познакомил? Он бы так и ходил вокруг тебя, как пёс несчастный, и двух слов связать не мог. Мне пришлось тебе напрямую сказать: «Подойди к нему, а то он с ума сойдёт». Он мне практически сразу выдал, что ты ему нравишься, а я наверняка знал, что он сам никогда не подойдёт. Я улыбнулась, вспоминая самое начало моего обучения в этой школе. Да, было такое. Рома подошёл ко мне после физры и сказал с хитрой ухмылкой: «Мой друг Антон очень хочет пообщаться с тобой. Он, правда, очень стесняется. Если ты не против, можешь сама с ним заговорить? Он классный пацан, просто… Забитый». И я, заинтригованная, подошла. И не пожалела. — Спасибо тебе за это, — искренне сказала я. — Да ладно, — Пятифанов махнул рукой. — Рад, что всё так сложилось. А сейчас гляжу на него — будто подменили. Сегодня, когда он позвонил, в голосе такая… Сталь появилась. Не «помоги, спаси», а «слушай, надо вот так-то и так-то сделать». И с этой Леной он… Я уж думал, он скулить начнёт, а он мне чёткий план изложил. Прям мужчина стал. Это ты, наверное, его сильно изменила. Его слова согрели меня изнутри. Да, я видела эти перемены. Но услышать это от кого-то со стороны, да ещё от такого, как Рома, который знал Антона «до», было особенно приятно. — Да нет, он сам меняется. Просто… У него сейчас сложный период с отцом. — С отцом у него всегда период сложный, — резко сказал Рома. — Но раньше он гнулся. А теперь, — Рома хохотнул, — ну прямо кремень. Это хорошо. Хотя… Опасненько. Его батя — конченный мудак, извини за мой французский, — мне было приятно, что такой отпетый хулиган думал о своей речи рядом с девушкой. — И ты, Яна, будь осторожна. Если он захочет, он и до тебя доберётся. — Мой папа не даст, — автоматически ответила я, но внутри похолодело. Слова отца Антона, пронзившие своей злобой мои лёгкие несколькими острыми копьями, до сих пор время от времени звучали у меня в ушах. — Ну, твой папа — мужик что надо, — согласился Рома. — Но всё равно. Мы уже повернули на мою улицу, чего было вполне достаточно, дальше я дошла бы сама, но Рома не останавливался. Он шёл рядом, и его неспешная, расслабленная походка, его уверенность, разлитая в каждом движении, вдруг стали как-то особенно заметны. Рядом с Антоном, который всегда был немного сжат, насторожен, Рома казался воплощением свободы. Вольным ветром. И в этом не было ничего плохого, просто… Слишком резкий контраст. — Знаешь, — сказал он вдруг, глядя куда-то вперёд на зарево уходящего дня. — Я когда тебя в первый раз увидел, ещё до всей этой истории с Антоном, подумал: вот это девушка. С характером. Не то что эти местные курицы. Меня слегка покоробило от этого, сказанного с презрением, «курицы», но я промолчала. Видимо, жажда произвести впечатление на девушку у этого парня не всегда коррелировало с нормами этикета. — И я рад, что вы с Антоном вместе. Он очень нуждается в такой, как ты. В такой твёрдой, спокойной. Которая не будет его ломать своими требованиями, а, наоборот… Ну, ты поняла. Рома взглянул на меня, и в его обычно насмешливых глазах мелькнуло что-то серьёзное, почти нежное. — Такую девушку… На руках носить надо. Цветы каждый день дарить. Охранять от всех ветров. От этих слов у меня ёкнуло где-то под рёбрами. Не потому, что Антон не носил меня на руках – он бы меня попросту не поднял, чего греха таить – и не дарил цветов. Он дарил мне другое — своё доверие, свою хрупкую, новорождённую силу. Но в словах Ромы звучала какая-то красивая, готовая, как из фильма, формула любви – яростная, яркая. — Цветы вовсе необязательны, — пробормотала я, смущённо опуская глаза. — Необязательны? — он приостановился, и на его лице расцвела та самая хулиганская улыбка. — Всё обязательно, Янка! Хочешь прямо сейчас цветы? — Рома, нет, что ты… — Цветы — и всё! — перебил он и, резко свернув, почти побежал к одиноко стоящему на углу ларьку «Цветы-Сувениры». Я осталась стоять как вкопанная, чувствуя, как по щекам разливается жар. Через пару минут он вернулся, размахивая маленьким, скромным букетиком кустовых роз. Белых и розовых, завёрнутых в целлофан. — На, — протянул он, и его пальцы коснулись моих, когда я нерешительно взяла букет. — Кусочек весны. «Это просто дружеский жест», — отчаянно подумала я. Но его взгляд, тёплый, пристальный, говорил о другом. В нём было восхищение и вызов. — Спасибо… — прошептала я, чувствуя себя максимально неловко и странно польщённой одновременно. — Не за что, — он засунул руки в карманы совей несменной кожанки, и мы снова пошли. Но атмосфера между нами изменилась. Она стала гуще, заряженной чем-то невысказанным, таким тяжёлым, что лёгкие были готовы вот-вот лопнуть. — Просто иногда смотрю на вас и думаю… Антон, он, конечно, молодец. Прорывается. Но он всё равно в тисках. У отца, у обстоятельств. Ему бы ещё лет пять, чтобы расправить плечи. А ты… Ты уже сейчас вся такая… Цельная. Свободная. Тебе бы парня, который уже сейчас может с тобой эту свободу разделить. Который может не прятаться, а жить в полную силу. Каждое его слово било точно в цель, в те самые смутные, неосознаваемые перед сном мысли, которые я сама гнала от себя уже который день после того случая с отцом Антона. Антон борется, он герой в своей трагедии. Но Рома… Рома просто живёт. Легко, без оглядки на кого-либо. И в этой лёгкости была опасная, запретная притягательность. — Антон даёт то, что мне нужно, — сказала я, намекая на искренние, почти детские чувства, заботу и интересные разговоры, но голос прозвучал слабее, чем я хотела. — Конечно, — легко согласился Рома, как будто и не вкладывал в свои слова двойного смысла. — Я же не спорю. Просто мысли вслух. Вот и дом твой. Иди, а то замерзаешь уже. Мы остановились у калитки. Я сжимала в руках колючие стебли роз, и они казались мне сейчас не подарком, а какой-то уликой. — Спасибо, что проводил, Ром. — Всегда пожалуйста, Яна. Не переживай за Антона. Всё у вас будет хорошо. Он повернулся и ушёл, насвистывая какую-то беззаботную мелодию. Его силуэт быстро растворился в синих сумерках. А я стояла, не в силах пошевелиться, с букетом, который жёг мне ладонь. Войдя в дом, я молча поставила розы в вазу на кухне. Папа, читавший газету, поднял брови. — От кого это такие щедроты? От Антона? — Нет… От Ромы. Он провожал меня от Антона и вот… Купил, — я слышала, как неестественно звенит мой голос. Папа кивнул, ничего не сказав, но его взгляд стал чуть внимательнее, с едва заметным прищуром. Он всё понял. Он всегда всё понимал без слов, если это касалось моих мыслей и чувств. Я убежала в свою комнату, закрыла дверь и прижалась лбом к холодному стеклу окна. В груди бушевал ураган из стыда, страха и какого-то запретного, лихорадочного возбуждения. «Мне просто показалось. Он просто сам по себе такой — общительный, немножко хвастун. Он лучший друг Антона. Он помог нам начать встречаться и всегда выслушивает Антона, когда у нас что-то не ладится. Он не мог иметь в виду то, что я подумала». Но его слова звенели у меня в голове: «Тебе бы парня, который уже сейчас может с тобой эту свободу разделить…» Антон. Мой Антон, который сражается в осаждённой крепости. Который доверил мне всего себя, свою боль, свою первую близость и такую хрупкую мужественность. Мы были так близки… А я… Я стою здесь и думаю о лёгкой походке и насмешливом взгляде его лучшего друга. О букете, купленном наобум просто потому, что этот обольститель женских сердец так «захотел». Меня охватила паника. Я — ужасный человек. Неверная. Пустая. Антон там, в своём аду, думает обо мне, как о своём спасении, своём тыле, а я… Я позволяю сомнениям въедаться в душу из-за пары комплиментов его собственного лучшего друга и дешёвых цветов. Я села на кровать, обхватив голову руками. Нет, я люблю Антона. Люблю его тихую улыбку, его серьёзные глаза, его руки, которые так мягко держали меня. Люблю то взрослое, ответственное чувство, что родилось между нами. То, что прошло проверку и его страхами, и моими. Но почему тогда мысли о Роме не уходят? Почему его образ — уверенный, свободный — встаёт перед глазами с такой навязчивой яркостью? Я поймала себя на том, что сравниваю. И от этого стало ещё хуже. Сравнивать — значит сомневаться. А сомневаться в таких чувствах — предательство. Я легла, уставившись в потолок. Букет на кухне будто излучал волны моего стыда на весь дом. Я боялась, что папа зайдёт, спросит что-нибудь. Боялась, что зазвонит телефон и это будет Антон. Что я не смогу говорить с ним как обычно, что он услышит фальшь в моём голосе. «Успокойся, — строго сказала я себе. — Это просто эмоции. Усталость. Стресс от всей этой истории с отцом Антона и Леной. Завтра всё встанет на свои места. Завтра я увижу Антона и пойму, что я не могла в нём усомниться». Да и вообще, как я могу усомниться в близком мне человеке после такого в самом деле дружеского жеста? Неужели меня так легко купить? Это же бред! Это не я! Но где-то в глубине души, под слоями самообмана и паники, поселился крошечный, холодный червь сомнения. Он шевелился, напоминая: а что, если Рома прав? Что, если я, такая «цельная и свободная», в глубине души жажду не борьбы и спасения, а именно этой лёгкости? Этой беззаботной силы? Я зажмурилась, пытаясь выгнать эти мысли. Но они не уходили. Они висели тяжёлым грузом на сердце, отравляя радость от близости с Антоном и оставляя горький, тревожный осадок. Впервые за всё время наших отношений я почувствовала себя не опорой, а слабой девушкой, нуждающейся в банальной беззаботной любви. И это пугало больше всего.

От лица Антона

Последний день «визита вежливости» начался с того, что Лена за завтраком, ковыряя вилкой в творожной запеканке, вдруг спросила: — А мы позовём сегодня Рому гулять? Он такой забавный! Отец сразу же уставился на меня взглядом, полным ожидания. Я, не поднимая глаз, пробормотал: — Я спрошу. Если хочешь, можно сегодня по посёлку прогуляться. Я сказал это легко и непринуждённо. Главное было дать Лене то, что она хотела — внимание Ромы, и получить себе законную «отлучку» в виде компании Яны. Отец, видя, что я «сотрудничаю», только кивнул. — Правильно, сынок. Леночка, а вы с Ромкой уже так сдружились за одну прогулку? Он парень надёжный. Я постарался как можно тише прыснуть в кулак. Чтобы отец говорил такое, да ещё и в адрес Пятифанова? Ну тут точно кто-то крупный в лесу сдох. Хотя чего не сделаешь ради создания образа правильной и счастливой семьи. — Конечно! — звонко ответила Лена, и было видно, что перспектива прогулки с весёлым и внимательным Ромой её вполне устраивает. Я для неё уже выполнил свою функцию — предоставил подходящую компанию. Теперь я мог насладиться обществом той, что в самом деле была мне приятна. Рома, как и ожидалось, отреагировал на мою просьбу с философским спокойствием: — Без проблем, братан! Развлеку малолетку, покатаемся на ваших жалких горках. В его тоне сквозила лёгкая брезгливость ко всей этой ситуации, но и готовность помочь — что для Ромы было высшим проявлением дружбы. Осталось позвонить Яне.

От лица Яны

На следующий день звонок Антона прозвучал как приговор. Голос его был ровным, но в нём слышалась усталая покорность. — Ян… Вынужден просить тебя снова. Надо «культурную программу продолжать». Рома уже в курсе. Ты… Ты сможешь? «Нет», — хотелось крикнуть мне. Нет, потому что я не хочу видеть эту Лену. Нет, потому что вчерашние мысли всё ещё копошатся в голове, липкие и стыдные. Нет, потому что я боюсь встретиться с Ромой и увидеть в его глазах то же понимание, что читалось вчера. Но я сказала: «Да, конечно». Потому что он просил. Потому что он там, в своей крепости, держал оборону, и я была частью его тыла. Отступать было нельзя. Лена была в новом, невероятно красивом для этой глуши белом пуховике, похожая на гламурного снеговика. Рома — всё такой же улыбчивый и неугомонный. Антон… Антон стоял немного в стороне. Его взгляд, встретившись с моим, был тёплым, благодарным, но где-то в глубине — пустым. Как будто все силы его ушли на то, чтобы просто выйти из дома и стоять здесь. И снова заработал отлаженный механизм. Рома — солнечный центр вселенной Лены. Шутки, истории, лёгкие, ненавязчивые прикосновения к её рукаву, чтобы указать на что-то вдали. Лена расцветала, звенела, вешалась на его каждое слово. И всё чаще — на него самого. Она то и дело хватала его за руку, чтобы «не упасть» в сугроб, игриво толкая плечом. Я шла рядом с Антоном, и мы молчали. Но теперь это молчание было другим. Вчера оно было нашим, уютным, прочным. Сегодня в нём зияла трещина. Моя вина. Мои крамольные мысли. Я украдкой смотрела на него, пытаясь поймать его взгляд, найти в нём ту самую сталь, о которой говорил Рома. Но видела только усталое напряжение в скулах, взгляд, устремлённый куда-то внутрь себя. Он не смотрел на то, как Лена висит на Роме. Он просто терпел. Выполнял программу. А у меня в лёгких, с каждым её счастливым взвизгом, с каждым её касанием к Роме, начинало похрипывать и покалывать что-то противное. Ревность? Но к кому? К Лене, которая могла так легко, бездумно прикасаться к Роме, пока я должна была стоять в стороне со своим парнем? Или… Или к Роме, который принимал это гламурное внимание так естественно, который был центром этого маленького мира, в то время как Антон оставался его тихой, невидимой гранью? Когда мы вернулись к дому Антона, всё повторилось как по нотам. Лена, вся сияющая, говорила что-то Роме о «незабываемых выходных». Довольный отец Антона выглянул на крыльцо. И тут наступил ключевой момент вечера. — Яна, я провожу тебя, — начал было Антон, глядя на меня, – все-таки вчерашний косяк надо было исправлять, но его отец громко кашлянул у нас за спинами. — Антон, не забудь, Лена у нас гостья. А Яна… Она же местная, она дорогу знает. Её и Рома проводить может. Рома тут же отозвался, легко и без раздумий: — Конечно, я провожу! Я видела, как лицо Антона на мгновение исказила гримаса бессильной злости. Он сжал кулаки, его взгляд метнулся от отца ко мне. В нём было извинение, отчаяние, мольба. Он боролся. Но в этот раз боролся молча. Он кивнул коротко и резко. — Хорошо. Ян, извини. Доберёшься с Ромой? Это был не вопрос, а констатация факта. Он уже сделал выбор. Не между мной и Леной. А между мной и немедленным скандалом с отцом. Он выбрал тактическое отступление. И это было логично. Рационально. Но от этого не переставало резать под рёбрами ледяной острой бритвой. — Да, — сказала я, и мой голос прозвучал чуждо. — Конечно. Он повернулся и, положив руку на спину Лены – жест, от которого меня передёрнуло, – повёл её в дом. Она обернулась, бросила Роме и мне победоносный взгляд: смотрите, мол, он всё-таки мой на эти полчаса. Мы с Ромой молча пошли в обратную сторону. Я чувствовала, как он наблюдает за мной боковым зрением. — Фух, — наконец с силой выдохнул он, срывая с головы шапку и проводя рукой по мокрым волосам. — Выдержал. Эта кукла… Она просто не понимает слова «личное пространство». Прилипла ко мне, как банный лист. Хотелось в сугроб её толкнуть, вот честно. Я ничего на это не ответила. Его слова, которые вчера показались бы мне смешными и спасительными, сегодня отскакивали от какой-то моей внутренней брони. Я вся была занята другим. Этим жестом Антона. Его уходящей спиной. — Ян, что с тобой? — спросил Рома тихо, останавливаясь. — Ты вся… В себя ушла. Я посмотрела на него. На его открытое, обеспокоенное лицо. И внутри меня всё оборвалось. Не плач, а тихий, сдавленный вздох отчаяния. — Почему он не проводил меня, Ром? — расстроенно выдохнула я. — Ну почему? Он же мог… Он же мог сказать отцу, что проводит меня, потом вернётся! Или даже взять её с собой, проводить сначала меня, а потом её привести домой! Или… Или что угодно! Это же такой простой жест! Простой, но достаточный, чтобы показать, что я не на последнем месте. Что его борьба с отцом — это не только слова и побеги из дома. Что он может за меня постоять вот в таком, в мелком. А он… Он просто сдался. Опять. Я не ожидала, что скажу это вслух. И уж точно не Роме. Но слова вырвались, обнажив всю накопившуюся боль и недоумение. Рома смотрел на меня, и в его глазах не было насмешки. В них стояло такое глубокое понимание, что мне стало не по себе – у светлоглазых людей всегда так цвет радужки меняется, когда в черепе мыслительный процесс идёт. Но, помимо этого, в этих глазах возникло что-то ещё — тёплое и губительное. — Потому что он запуганный, Яна, — мягко сказал он. — Он не сдался. Ты же понимаешь, что каждый его шаг там — это расчёт. Сегодня он провёл бы тебя, а потом отец устроил бы ему такой ад, что нам бы с тобой пришлось его из подвала вытаскивать. Он выбирает битвы. Но… Рома помолчал, подбирая слова. — Но это не отменяет того, что тебе от этого больно. И это не отменяет того, что ты заслуживаешь… Ну, чтобы тебя банально провожали. Чтобы о тебе думали в первую очередь, а не в последнюю. Ты же… Ты же золотая, Ян, — Рома произнёс моё имя так нежно, что у меня закружилась голова. Он ещё и подошёл слишком близко. Настолько, что тепло его дыхания согревало мой замёрзший нос. — Умная, красивая, сильная. Ты должна получать цветы не раз в год. И заслуживаешь ты, чтобы тебя носили на руках. Берегли. А не отправляли домой с другим парнем, потому что так «папа сказал», — Рома спародировал Бориса, исказив голос. Каждое его слово било не в бровь, а в глаз. Он говорил то, о чём я боялась думать. Оправдывая Антона, он одновременно выставлял его слабость на показ. И предлагал альтернативу. Себя? Нет, просто — иную реальность. Реальность, где девушку ценят настолько, что ради неё идут наперекор не только в большом, но и в малом. — Он старается, — слабо возразила я, но в голосе не было убеждённости. Была усталость. — Я знаю, что старается. Но ты-то устала, да? — он шагнул ко мне ещё ближе. Мы стояли в тени между двумя фонарями, в синем полумраке. Я готова была рухнуть. — Устала быть его спасательным кругом. Устала ждать, когда он окончательно выберется из-под папиного сапога. Ты же живая. Тебе же хочется… Простого человеческого счастья. Чтобы парень рядом был не проектом по перевоспитанию, а просто парнем. Который тебя обнимет, когда тебе плохо, не потому что ему самому хуже, а потому что именно тебе плохо. Он говорил, а я слушала, и внутри всё рушилось. Потому что он был прав. Ужасно прав. И от этой правды хотелось плакать. Плакать от злости на Антона, от жалости к нему, от стыда за себя и от страха перед тем, что происходило здесь и сейчас. И тогда он обнял меня. Не как друг и не в качестве утешения. Это было объятие, которое отсекало всё вокруг. Крепкое, уверенное, мужское. Он притянул меня к себе, и я почувствовала запах его куртки, мороза и чего-то острого, парфюмерного – разливной одеколон с рынка. Одна его рука легла мне на спину, другая — на затылок, прижимая моё лицо к его плечу. И это… Это было не то объятие, что даёт мне Антон. Антон обнимал, ища опору. Рома обнимал как человек, который мне эту опору давал. В этом была вся разница. И она сожгла меня изнутри чистым, неконтролируемым электрическим разрядом. На секунду я замерла, парализованная этим ощущением. Потом внутри всё взорвалось сигналом тревоги. НЕТ. Это неправильно. Вот это уже сущее предательство. Я отшатнулась так резко, что чуть не поскользнулась. — Нет… Рома, нет… — прошептала я, задыхаясь. Он отпустил меня сразу, без сопротивления, но его руки остались в воздухе, как будто он всё ещё держал мой фантом. — Яна, прости, я… — Мне пора, — перебила я его дрожащим голосом. — Мне… Спасибо, что проводил. И я побежала. Не пошла, а именно побежала, спотыкаясь о снежные неровности тропинки от калитки до двери дома. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Не от скорости. От паники. От осознания всей грязи происходящего. «Он обнял меня. И мне… Мне понравилось. Боже, мне понравилось». Это было уже не «показалось». Это был физический факт, отпечатавшийся на коже, в мышцах, в предательски занывшем где-то внизу живота комке. И этот факт рушил всё. Нашу историю с Антоном. Моё представление о себе. Всё. Я влетела домой, едва поздоровавшись с отцом, и закрылась в своей комнате. Прижалась спиной к двери, словно могла так забаррикадироваться от собственных мыслей. Но они лезли со всех сторон, ядовитые, неумолимые. Рома меня просто обнял. По-дружески. Просто пожалел. Но я-то почувствовала не жалость. Я почувствовала влечение. Острое, животное, стыдное. К лучшему другу моего парня. К тому, кто был полной его противоположностью. Что со мной происходит? Я же люблю Антона. Я же видела, как он меняется ради меня. Как он страдает. Мы ведь были с ним так близки... Я доверяла ему своё тело, свои мысли, а он мне — свои. А теперь… Теперь одно объятие другого парня перечеркнуло это? Значит, всё это было ненастоящим? Значит, я — пустая и легкомысленная? Я шлюха? Я съёжилась на кровати, обхватив колени руками. Страх был таким огромным, что даже слезы не шли. Я боялась себя. Боялась этих новых, диких чувств. Боялась завтрашнего дня, когда придётся видеть и Антона, и Рому, и эту чёртову Лену в школе. Боялась, что один мой взгляд выдаст всё. И хуже всего было то, что в самой глубине, под всеми слоями страха и стыда, теплился крошечный, слабый огонёк. Огонёк, который напоминал о силе тех рук, о чувстве защищённости в том объятии, о словах: «Ты должна получать цветы… И заслуживаешь ты, чтобы тебя носили на руках». Я зажмурилась, пытаясь поймать в памяти образ Антона. Его серьёзные глаза. Его неловкую улыбку, когда он говорил своё настоящее «люблю». Но вместо этого перед глазами встала уходящая в дом спина. И слышался раскатистый смех Лены. Первые дни после того шока прошли в тумане. Отец, довольный собой, словно удачно провернул какую-то многоходовку, теперь вещал за ужином: «Вот увидишь, сынок, это тебе на пользу. Свежая кровь, новые связи». Мать вторила ему, беспокоясь лишь о том, чтобы «не ударить в грязь лицом» перед новыми соседями. Я молчал. Язык, развязавшийся было в тишине Яниной комнаты, снова отказывался служить здесь, в этом доме, где реальность вывернута наизнанку.

От лица Антона

Мне предстоял последний ужин в аду. Но теперь я шёл на него не с пустыми руками. У меня за спиной был целый день, прожитый в реальном мире с моей Яной. И этого запаса прочности должно было хватить. Наступило долгожданное утро отъезда. Вернее, того, что все, исключая меня, отъездом как таковым не считали. Я спустился вниз с ощущением, что держу в руках билет на свободу. Вещи Сергея и Лены уже стояли у двери. Мать суетилась, накладывая им в контейнеры оставшиеся со вчерашнего ужина салаты. Отец сиял, как новогодняя ёлка, похлопывая Серёгу по плечу. — Ну что, Боря, как говорится, гостям — радость, а хозяевам —… ещё большая радость! — смеялся мужчина, явно довольный приёмом. — Точно, точно! — поддакивал отец. — Ты уж там в новом доме обустраивайся, да о друзьях не забывай! С ремонтом мы тебе всегда поможем! Лена, уже в своём элегантном пуховике, с сумкой через плечо, делала вид, что ей немного грустно. Она бросила на меня взгляд, в котором читалось: «Ну, была не была». Я едва заметно кивнул, мысленно уже празднуя. И тут отец, обнимая Серёгу на прощанье, сказал слова, которые заморозили кровь в моих жилах: — Леночка, ты главное не переживай, освоишься в посёлке быстро! Улица наша тихая, народ хороший. А если что — Антон тебе всё покажет, подскажет. Вы же в одном классе теперь будете! В десятый класс я тебя устроил, документы директору уже передал. Мир накренился, съехал с оси и рухнул где-то с оглушительным грохотом, который слышал только я. В ушах зазвенела абсолютная, оглушающая тишина. Я видел, как губы отца двигаются, видел, как Сергей что-то отвечает, видел, как мать кивает, — но не слышал ни звука. Потом звук вернулся, обрушившись на меня ледяной волной. «…в одном классе теперь будете…» Это оказался не отъезд. Это переселение. Они не уезжали обратно в свой московский гламурно-криминальный мир. Они переезжали сюда. В наш посёлок. На нашу улицу. В мою школу. В мой класс. Я медленно перевёл взгляд на Лену. Её кукольное личико тоже изменилось. Исчезла наигранная грусть. Появилось настоящее, неподдельное недоумение, быстро сменившееся ужасом. Она смотрела на своего отца широко раскрытыми глазами. — Пап? В… В каком новом классе? Мы же… Мы же обратно в Москву через неделю собирались? — Что ты, доча! — Серёга обнял её. — Я тут контракт новый подписал, думаю, что надолго. — Да уж, уж что-что, а чтобы «залечь на дно» стало синонимом к слову «контракт», мне явно до этой минуты известно не было. — А тебе в новой школе даже лучше — природа, воздух! Да и Антон тебе поможет, будешь не одна! Её лицо побелело. Она привыкла быть центром внимания, но в своей, комфортной, гламурной среде. А здесь… Захолустье, снег по колено, обшарпанная школа и парень, который её откровенно терпеть не может. И этот парень теперь её «проводник в новый мир». Внутри у меня всё опустилось. Не просто испуганно ёкнуло, а рухнуло в какую-то бездонную, чёрную яму. Это был не конец кошмара. Это было его официальное начало, с пропиской и видом на жительство. Пиранья не уплывала. Её выпускали в мой маленький, хрупкий аквариум, где уже плавала моя золотая рыбка — Яна. И вокруг — стайки голодных спиногрызов: Катя Смирнова, чьи уши шевелились от одного шороха, похожего на сплетню, и Полина Морозова. Полина… Боже, Полина, которая смотрела на меня все эти годы с таким обожанием, что аж тошнило, и которую я игнорировал, как мог. А теперь появится Лена — яркая, наглая, с московскими замашками. Полина её возненавидит с первого взгляда. А ненависть Полины всегда выливалась в тонкие, ядовитые интриги и утечку информации через третьих лиц в уши Кате Смирновой. Катя же была рупором всего посёлка. Я представил, как Лена, обиженная моим холодным приёмом и тоской по столице, начнёт строить из себя жертву. Как она будет кокетничать с Ромой на глазах у всего класса. Как будет брезгливо оглядывать нашу школу и наших девчонок. Как Смирнова, с сияющими глазами, будет шептаться со своими прихвостнями. А Полина, бледная от ревности и ко мне, и к Роме, будет поддакивать, кидая на меня взгляды, полные предательской обиды. И всё это долетит до Яны. Обязательно долетит, в искажённом, уродливом виде. Меня охватил такой леденящий, животный ужас, что я почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Отец, довольный, как слон, провожал Серёгу до машины, договариваясь о «совместных шашлыках» на следующих выходных. Лена стояла на пороге, потерянная, жалкая и от этого ещё более опасная. Она посмотрела на меня. В её глазах уже не было высокомерного вызова. Был страх и… Вопрос. Она теперь тоже была заложницей этой ситуации. И это делало её непредсказуемой. «Одноклассница». Это слово гудело в моей голове, как набат. Не временная гостья, которую можно перетерпеть. А постоянная угроза. Мина замедленного действия, занесённая в самый центр моей и без того шаткой жизни. Я повернулся и, не сказав ни слова, побрёл обратно в свою комнату. Мне нужно было сесть. Или упасть. И лучше сразу в пропасть. Дверь за мной закрылась, заглушив последние притворно-радостные возгласы с улицы. Тишина в комнате была громовой. Кошкин ад только что получил официальный статус и пожизненную прописку. И я, своими попытками сопротивления, своим приглашением Ромы, сам вырыл для неё эту яму. Теперь мне предстояло в ней жить. Рядом с пираньей. На глазах у всей стаи.