第9章: the field trip incident

      Автобус гудел, как раненый зверёк, пока класс ехал за город.       За окнами — поля, осенние деревья, дорога, уходящая в никуда. Сабито храпел в наушниках, уткнувшись в плечо Ренгоку-сенсея, который, по всей видимости, считал себя всё ещё на посту и каждые три минуты повторял: Настроение должно быть пламенным, ребята!       Гию молчал в углу автобуса. Шинобу — тоже. Они сидели по диагонали.       Не рядом.

ᥫ᭡.ᥫ᭡.ᥫ᭡.

      Когда автобус наконец встал, ученики начали вытекать наружу, как вода из пробитого ведра. Сумки, спальники, пакеты с сушёными бананами — всё это кидалось на землю с такой решимостью, как будто они приехали в отпуск, а не на учебную экскурсию, с лёгким намёком на кемпинг.       — Руки из карманов, народ! — кричал Сабито, перекидывая рюкзак через плечо. — Кто мне поможет достать чайник из багажника — получит вечное уважение и один маршмеллоу!       Ренгоку-сенсей, бодрый, как батарейка в рекламе, тащил на себе две коробки и приговаривал:       — Выезд — это приключение. Приключение — это сила. А сила — это правильно упакованный набор для стерилизации!       Кочо было смешно. До того момента, пока где-то позади не зазвучал зловещий голос:       — Давайте я посмотрю, есть ли у Томиоки-сенсея женщина…       Шинобу замерла с матрасом в руках.       — Девочка, что ты несёшь? — хихикнул кто-то.       — У меня таро! — девочка достала из рюкзака экзотические коробки, ровно из-под карт. Сами карты уже трепались по пальчикам. — Изумительно, что мы в лесу. Я чувствую энергию…       Кочо прищурилась, зрение подводило. Группа девочек села в кружок прямо на землю, разложив карты.       — Вопрос: есть ли у Томиоки женщина?       Шинобу затаилась за деревом. Да, как шпионка из дешёвого сериала. Да, ей стыдно за свои действия. Она тихо выдохнула и заправила волосы за ушки, как будто это помогало лучше слушать.       — Готовы? — сказала «ведьма», вытянув карту. — Ооо, двойка кубков! — закричала она.       — Он в окружении женщин! Но…       — Но?       — Но! Одна из них не знает, что ему не безразлична.       — Ух ты, это я? — захихикала кто-то из девочек.       — Это точно не ты, дура, — буркнула другая.       — Так, — «ведьма» перевернула ещё. — Ещё карта… Это паж мечей… ого. Кто-то за ним наблюдает, это карта слежки.       — Сталкерша?       — Нет, это не угроза. Это кто-то… Блин, не знаю как трактовать. Кто-то кто уже и сам не понимает, зачем смотрит.       Шинобу почувствовала, как в лице что-то дрогнуло.       — Последняя карта, — торжественно заявила владелица карт. — Жрица.       Тишина.       — И?.. Блин, ты так говоришь, будто я знаю, что эти карты значат!       — Тише!       — Тайна. Женщина, которой нравится наш сенсей, но не говорит. Ни ему, ни себе!       Кто-то театрально застонал и охнул.       — Это точно про меня, — прошептала девочка слева.       Шинобу выдохнула сквозь зубы.       Потрясающе. Просто замечательно. Таро. Полевые ведьмы. Поклонницы. И она — прячется за деревьями, чтобы подслушать расклад про Томиоку Гию…       Где-то неподалёку Сабито ржал в голос, потому что Ренгоку пытался зажечь газовую плиту палкой.       Где-то ещё дальше — Гию шёл по склону.

ᥫ᭡.ᥫ᭡.ᥫ᭡.

      Огонь трещал весело, как будто и правда рад всех видеть. Палки для зефира торчали в разные стороны, как сабли на хаотичном турнире. Кто-то уже успел сжечь три маршмеллоу и гордо называл это «авангардом». Кто-то — шептал страшилки вполголоса.       Но главное представление развернулось в центре — Тенген против Сабито.       — Что ж, друг мой, снова хочешь проиграть в зефирную дуэль, как в прошлом году? — лениво усмехнулся Узуй-сенсей, закручивая палочку в руке так, как будто это нунчаки.       — В прошлом году у меня был старый шампур. Считалось с нарушениями! — парировал Сабито, уже поднимаясь. — А в этом году я пришёл за местью.       — За обугленным зефиром?       — За честь и достоинство.       — Против блеска, — подмигнул Тенген. — Победит тот, чья зефирина будет идеальнее: снаружи золотистая, внутри — тёплая, как первый поцелуй.       — Как что? — закашлялся кто-то с краю.       — Узуй-сенсей, фу-у, — это сказал мальчик лет десяти.       — Подрастёшь, юноша, и поймёшь прелести ласок.       Ренгоку-сенсей хлопнул в ладоши:       — Вот это дух! Искреннее состязание — ключ к вечной юности!       — Сила — это контролируемое пламя, — добавил он, поджигая свой зефир и не замечая, как он моментально вспыхивает.       Шинобу сидела сбоку. В руках — чашка с чаем. На лице — скука, выточенная до совершенства. Она не смотрела на костёр. Она не смотрела на Гию. Но каждый его вдох в поле её слышимости ощущался, как нажатие на нерв.       Томиока сидел чуть поодаль. С тем же лицом, с каким, вероятно, буддийские монахи смотрят на микроволновку. Он держал палку с зефиром, которую не подносил к огню. Просто держал, просто сидел, просто… был.       — Ты опять сжёг! — крикнул Сабито, глядя на зефир Ренгоку, превратившийся в кусок лавы.       — Это был смелый эксперимент! — заявил тот, гордо поднимая обугленную массу. — Искусство требует жертв.       — Мда, особенно пищевых, — буркнула Шинобу, всё-таки глядя на это безумие.       Тенген повернулся к ней театрально.       — Кочо, может, вы будете судьёй в этом великом состязании?       — Я? — она приподняла бровь. — Почему я?       — Потому что вы сейчас яркая загадка. А загадки всегда должны судить дуэли. Я сам это придумал.       — Или потому что единственная вменяемая здесь, Тенген-сенсей, — добавила она тихо.       — Я за! — крикнул Сабито. — Пусть судит!       — Не советую, — вдруг сказал Гию, даже без взгляда на неё.       Все обернулись.       — Почему это? — спросил Тенген.       — Она беспощадная.       Пауза. Тишина была буквально секунды три, у кого-то шмякнулся зефир. Все быстренько рассмеялись, кто-то даже неловко… Кроме неё.       После таких ситуаций — пишутся фанфики.       Она отпила чай. Медленно.       Очень медленно.       — По крайней мере, я честная, — сказала она, не глядя на него тоже.       — Страшновато, — тихо-тихо добавил Гию, про себя и себе. Ну, или костру.       Тишина треснула.       Сабито ухмыльнулся:       — Ладно, пока судьи боятся быть судьями — я пошёл выигрывать.       И снова начался зефирный бой, будто и не было этого супер-неловкого момента.       А Шинобу сидела, прижимая чашку к губам, пряталась за ней от мыслей. От взглядов шипперов, от вопросительных…       И особенно от ещё одного.

ᥫ᭡.ᥫ᭡.ᥫ᭡.

      Лагерь спал, как раненый зверь — нервно, с хрипами. Где-то храпел Сабито, где-то хрустели чипсы в чужих рюкзаках, ещё где-то — в стороне — Ренгоку тихо шептал что-то в стиле «завтра рассвет — вставать рано».       Шинобу лежала в палатке, смотря в потолок из полиэстера. Спальный мешок душил. Ноги мерзли. А в голове шёл суд.       Аргументы против:       — Он наш преподаватель. Это безумие. Кочо… ты же не такая. Если кто-то узнает — это конец.       Аргументы за:       — Он — Томиока Гию, хотя… Это скорее минус. Он сидел у костра и сказал, что она страшная. В хорошем смысле, наверное. Он был честен тоже! Хоть раз. И он тоже не спит… наверняка.       Молчание внутри неё победила та самая коварная часть, которая говорила шёпотом: «А чего ты добилась, молча лежа в палатке с идиотками, которые нюхают гель для душа и мечтают о Сабито?»       Кочо аккуратно выбралась наружу.       Ночь была тихой, прохладной. Полумесяц висел, как зритель, которому нельзя хлопать, но он бы похлопал. Она шла быстро, уверенно, почти бесшумно.       Подошла к его палатке и… замерла. Молния, конечно, была закрыта.       Она постояла секунду.       «Уходи. Уходи. Уходи. Сейчас!».       «Нет…».       Зашуршала ткань, она пригнулась. Резко — и точно — расстегнула вход. Не до конца. Ровно настолько, чтобы просунуть голову.       — Томиока-сенсей.       Тишина и темнота, но она была права — он не спал.       — Молния у меня… сломалась. Там сквозняк бешенный. Я… замёрзла.       Пауза. Он не двинулся.       — Можно к вам? Только на пару часов, до рассвета убегу.       Он не ответил, просто отодвинулся в сторону, наверное это было уставшее «ок». Она влезла, тоже молча. Застегнула быстренько молнию, осталась сидеть, скрестив ноги.       — Спасибо, — тихо сказала она.       — Зачем ты пришла? — не громко, но с той самой хрипотцой, которую она слышала раньше только в его ругани с Сабито.       — Хотела посмотреть, правда ли вы недовольны всегда, даже перед сном. — специально выкрученным тоном ответила она.       Он не ответил.       — Видимо, да.       Бровь его слегка дернулась, на секунду, а после он отвернулся. Но не до конца.       — Тебе нельзя здесь быть, Кочо.       — Мне везде нельзя быть.       — Хватит общаться цитатами. Ты уверена, что это правильно?       — Конечно нет. — она легла спиной к нему. — Но я и не за правильным пришла.       Снова пауза. Их дыхание звучало, как шаги на грани. Сердце билось у обоих.       — Вы не боитесь?       Он открыл глаза.       — Тебя?       — Ну, нет. Того, что вдруг Сабито придёт понежиться перед сном, а я на его законном месте?       — С ума сошла?       — А меня боитесь?       — Почему?       — Ну, наверное, потому что у вас ученица в палатке.       — В которую она сама пришла.       — Но вы не были против.       Молчание. Гию хмыкнул.       — А можно вас спросить, Томиока-сенсей? — она повернулась к нему.       — Что?       — Когда вы спрашивали, обиделась ли я… — она сделала короткую паузу, сглотнула. — Если бы я просто сказала «да», нахмурила брови и так далее — то что бы вы сделали?       — Ничего.       Её брови быстро нахмурились.       — А зачем спрашивать?              — Сабито уговорил.       — А-а-а… вот оно как, — прошептала она, и в голосе появилась лёгкая, почти детская обида.       Он не ответил дальше, яркого желания на ночной разговор у него, видимо, не было. Только слегка повернул голову.       — Знаете… вы бы так и жили в шкафу, если бы он вам не откручивал дверцы, — сказала она тише. — Вас двигают только извне, как какую-то куклу. Вы даже не человек, вы игрушка Сабито или chatgpt.       — Игрушка Сабито? — его вопрос прозвучал искренне удивлёно.       — В том смысле, что он подгоняет вас жить, будто играет в куклы.       — Не понял ничего.       — Не важно, я не умею подбирать метафоры.       Гию вздохнул. Долго. Этот вдох был вырван из запаса на экстренные случаи.       — Всё?       — Нет. Но вы всё равно не слушаете никогда. Вы слушаете Сабито. А меня — нет.       — Потому что я его игрушка, да?       Она резко поднялась и развернулась к нему. Глаза — острые, как лезвие, губы — поджаты от недовольства или обиды, а сердцечко готово выйти.       — Вы как глухая стена… Безразличная, холодная, серая. — тяжкий вздох. — Безответная.       — Я…       Он снова замолчал.       — «Я», «я», «я». И никогда — про меня.       Он нахмурился. Усталый, но всё же сдвинул плечи.       — Я уже близко даже не понимаю, о чём ты.       — Да бесите вы меня, вот что, — резко бросила она. — Какие-то комментарии отпускаете мне у костра. В лицо — ничего, а там — «она страшная». К чему это было, интересно?       Он приподнял бровь.       — Ты же сама признала, что судить — не твоё.       — Ой, вот не надо сейчас делать вид, что вы отпустили мне что-то мега-обычное, а я с ума сошла, раз ищу в этом щепотку смысла. Вы, Томиока-сенсей, признали хоть что-то когда-нибудь? Кроме собственного страха ответственности?       — Я не боюсь тебя, если ты об этом.       — Да вы всего боитесь! Всего, что выходит за границы школьного устава!       Он чуть подался вперёд.       — Это называется самоконтроль.       — Это называется трусость. Не подходите, не говорите, а потом трогаете. Вы — чёртов социальный ледник и психопат. А я что? Я должна вечно оттаивать рядом? Или молчать, чтобы вам было спокойно? Это же эмоциональное насилие! Качели, чёрт побери!       — Тебе необязательно быть рядом, — тихо сказал он, но в голосе что-то сорвалось.       Она замерла.       — Вот! Вот как просто. Устраивать несовершеннолетней девочке качели, а потом обвинить её в ответственности за чувства, реакцию… Или что я была рядом.       — Я не это имел в виду.       — Конечно. Вы никогда не это имеете в виду то, что на самом деле сказали.       Он не выдержал:       — Кочо, что тебе нужно? Пришла перед сном мозг вынести?       — Я хотела честности!       — А получила?       — Получила какую-то каменную стену, молчаливую и холодную. Вы даже сейчас… не спорите по-настоящему. Вы как будто… имитируете эмоции.       Он резко выдохнул.       — Ты хочешь, чтобы я орал? Здесь, где люди даже не подозревают, что ученица и учитель сидят в одной палатке?       — Я хочу, чтобы вы хотя бы почувствовали что-то в ответ!       И тогда она — резко — подняла руку. Не как удар в лицо, хотя возможно она была бы не против, скорее как крик, застрявший в теле. Почти автоматическое движение.       Но рука так и не дошла до него, осталась в воздухе.       Гию поймал её.       На полпути. Мягко, но с точностью. И с такой скоростью, что она не ожидала. Остановил, не оттолкнул — просто зажал воздух между собой и её запястьем.       И посмотрел на неё. Не так, как обычно. Не холодно, не спокойно, не по «Томиоковски». Он смотрел иначе.       Не защищался.       Шинобу замерла.       Глазки дрогнули. Плечи — тоже. Она вдруг ощутила, что сидит слишком близко. Что дыхание слышно, что его пальцы — всё ещё держат её запястье. И самое ужасное — ей вообще не хотелось, чтобы отпускал.       — Простите, — тихо выдохнула она, отводя глаза. — Я не хотела ударить, просто вскипела.       Он молчал, но не отпускал. Ещё секунду. Или две.       — Успокоилась?       — Хотите — крикну?       — Кричи. Я скажу, что сама припёрлась.       — Ах вот так? — она стала несерьёзно начала бить его по животу кулачками. Быстро, в серию. Как сердитая кошка.       — Всё, хватит дурачиться. Сейчас пойдёшь спать в свою холодную палатку.       — Знаете, тут даже холоднее, чем там.       — Ну, иди.       — Ненавижу вас, Томиока-сенсей!       — Поэтому наврала про палатку.       Она прикусила губу и на секунду замолчала.       «Стыдоба» — пронёсся голос разума внутри неё.       — Давайте договоримся, что вы тоже врёте. Просто молча, глазами, жестами. Телом меня обманываете.       Он посмотрел на неё.       — Я? Всегда.       — Знаете, вы ужасный.       — Часто слышу.       — Я серьёзно… Вы доводите меня и даже это не замечаете. Вы всё делаете так, будто это я проблема. Словно проблема это мои эмоций, моя реакция на ваши действия. Хотя действительная проблема…       — Я не говорю, что ты проблема.       — Но вы и не говорите, что я не проблема! — она сорвалась, повернулась к нему плотнее. — Вы вообще ничего не говорите! Вы просто… сидите, смотрите, делаете эти ваши фразы в духе «я спокойный, ты нет», «я так устроен», «где форма?». Это не ответ, это уход.       — Я не убегаю.       — А как это называется? — она уже почти поднялась. — Это молчание, эти фразы, как из методички — это и есть бегство, просто замаскированное! Вы мастер исчезать из диалога, из разговора, из… — она замялась.       — Из всего, что хоть как-то касается чувств!       — Простите, — тихо выдохнула она, отводя глазки. — Устала… Пойду я. Я же могу рассчитывать, что об этом вы никому не скажете? Хотя, наверное, это и в ваших интересах. — она стала отдаляться от него, быстро сделав фокус на «пора бежать».       Он тяжело выдохнул.       — Я не умею по-другому.       — Ну так научитесь! — снова вспылила, хлопнула ладонью по спальнику. — Или вы ждёте, что за вас всё будут делать? Что Сабито вечно будет пинать вас в спинку, а я — биться о вашу ледяную голову, чтобы получить хоть взгляд?       — Ты сейчас кричишь.       — А, да?! А почему, по-вашему?! Потому что мне весело? Потому что мне нравится каждый раз врезаться в ваше равнодушие, после того как вы сами докапываетесь до меня?!       — Шинобу.       — И не надо вот этого тона! Вот этого: «я выше этого». Вы вообще не выше, вы просто… прячете всё, как будто стыдно — жить!       — Шинобу.       — Нет, я не договорила!       — Шинобу.       — Что?! — выкрикнула она, лицо раскраснелось, голос дрожал, забагровела.       Он резко потянулся вперёд.       Просто поцеловал.       Ровненько, точно, как будто всё, что они не договорили за пять месяцев, — можно было одним движением замкнуть в молчании. Как и говорил Тенген — тёплый, первый, настоящий поцелуй…       Она вздрогнула, замерла. Сердцечко билось в горле. Губы — в ловушке. Воздух перестал быть воздухом — стал чем-то живым.       Чужим, неожиданным, неправильным. И в то же время — абсолютно, пугающе правильным…       Он отстранился первым. На пару сантиметров, но был всё ещё близко. Слишком близко.       — Вот. Ты заткнулась, — спокойно сказал он, почти буднично. Но глаза, ресницы — дрожали.       Она не могла выдохнуть.       — Это… — прошептала она. — Это…       — Тише, — добавил он тихо.       И впервые она послушалась… Не потому что «вы», не потому что он — Томиока. А потому что забыла как говорить.