Часть 3.1

Началось всё с того, что одним ясным августовским утром Носатов не досчитался в пачке «Пегаса» трёх сигарет. Он задумчиво потряс картонной упаковкой с изображением нелепой крылатой лошади, и решил отложить этот разговор на потом. Подозреваемый был только один — и тот дрых, положив голову на сгиб локтя и свернувшись на переднем сидении едва ли не в гимнастической позе. Валентин Сергеевич покосился на него, затем вздохнул, переведя взгляд на бесконечную дорогу. Деревья по обе стороны пути из ярко-зеленого плавно переходили в тёмные цвета. Где-то уже лежали принесённые ветром отмершие листья, и в воздухе разливалось предчувствие осени и безнадёжности. Деньги таяли на глазах. Дело в том, что Хлопов, чёрт подери, постоянно хотел есть. Доктор иногда издевательским тоном спрашивал, не пора ли сдавать анализы на глисты, но всё-таки сворачивал к первому увиденному придорожному кафе. Лёва, отрывочно понахватавшийся от Валентина Сергеевича интонаций и подколок, отвечал, что быстрее глистов его доконает только еда, приготовленная грязными руками очередного заведения типа «У Анжелы». Претензии были вполне обоснованы: домашняя стряпня почти перешла в разряд мифов и легенд об обычной жизни, а периодически возникающие проблемы с пищеварением не улучшали общую атмосферу. Доктор только громко матерился, проклиная очередную разукрашенную даму за прилавком и её кулинарные шедевры, а Хлопов мечтал стать невидимым, согнуться где-нибудь в тёмном углу и полежать недели три. Но угла не было. Была только бескрайняя дорога, поля, леса, поля, вверх в горку, вниз с горки. И сырные булочки с зеленью. Разной степени съедобности. * — Валентин Сергеич, — подал голос Лёва сзади, откинувшись на сидение. Ступня у него раздражающе близко находилась к подголовнику водительского кресла. — Остановите машину. Носатов свернул к пыльной обочине, наехав на россыпь нагло выползших к трассе одуванчиков. Валентин Сергеевич ожидал, что Лёва сейчас, как обычно, исчезнет среди деревьев по своим делам, но тот никуда не торопился. Он, разминая свои вытянувшиеся конечности, спросил: — Куда мы едем? Вопрос был, конечно, на злобу дня. Экстрасенсорные способности Хлопова как неожиданно появились, так и пропали, а идей, куда податься — не было. Смоленщина была так под присмотром Феликса и команды, а тащиться обратно в Буревестник не хотелось. — У меня к тебе такой же вопрос, — неуклюже перевёл стрелки Валентин Сергеевич, почувствовав себя смертельно уставшим. Лёва посмотрел на доктора исподлобья. — Отгадайте загадку. Доктор вздохнул. — Какую ещё загадку, Хлопов? Ты заболел? Тот пнул камешек под машину и выдал: — Да она лёгкая. — Он сжал правый кулак, поднес его к глазу и изобразил, что смотрит на Носатова в подзорную трубу. — Нас никому не сбить с пути, нам похеру куда идти. Про кого это? Закатив глаза, Валентин Сергеевич вылез из машины и последовал примеру молодёжи. Он потянулся спиной и свёл лопатки вместе, удовлетворившись, когда раздался слабенький хруст. — Лёва, ты чего? Ну едем и едем, можно подумать, это ты шофёр. Хочешь, к бабе Нюре ненадолго вернёмся? Подумаем, что ещё можно сообразить. Мальчишка устал, понял Носатов, глядя на загоревшее унылое лицо Лёвы. Тот топтался и внимательно изучал землю под ногами, поднимая пыль потрёпанными сандалиями. — Давай проверим, как твой батя поживает? — зачем-то предложил Валентин Сергеевич и тут же пожалел об этом. Хлопов вздрогнул. — Не надо, — нервно сказал он. — А вдруг он уже написал заявление в милицию, что я пропал? Доктор, доставший сигарету из пачки и обнаруживший пропажу ещё двух, веско произнёс: — Пока заявление в милицию могу написать только я. Воруют, товарищ-майор, пионеры, — издевательским тоном заголосил Валентин Сергеевич, — совсем летит к чертям этот ваш Союз, если у спящего человека папиросы тащуть и тащуть из-под носа. Хлопов покраснел. Он продолжал смотреть на свой большой палец ноги так, будто перед ним был самый интересный объект во Вселенной. — И журнал «Ровесник» у нас тоже, смотрю, неожиданно возник. Поди в библиотэке взял, а, Лёвка? — Да пошли вы, — неожиданно крикнул Лёвка и зашагал прочь. Доктор, ни капли не впечатлившись, попытался прикинуть сколько тот метров пройдет, прежде чем картинно опустится на землю и, надувшись, будет сидеть. Чем дальше Хлопов уходил, тем неувереннее был его шаг. К его чести, он не оборачивался, но и не торопился исчезать с горизонта. Наконец, он особенно мстительно пнул попавшийся под ногу булыжник, и плюхнулся на землю. Обхватив себя за колени руками, между ними Лёва спрятал лицо. Стояла жара. Из травы доносилось стрекотание цикад. Лес жил звуками, жужжащие насекомые, только подлетев, шарахались от сигаретного дыма. Спать хотелось невыносимо. Носатов поднял глаза к безоблачному небу и смотрел, пока не заслезились глаза. Он не был готов к подростковым драмам, не был готов к тому, что однажды очнётся в мире, где поют птицы, плещется рыба, солнце сменяется луной и под её бледным светом пионеры в кустах доедают человека. А потом они втроём идут на тебя, скалясь кровавыми зубами. Уж тем более он не был готов к приёмному отцовству, а по-другому эту ситуацию уже было никак не назвать. Он разве что советы по общению с девчонками Лёвке не раздавал, но, судя по всему, только по той причине, что в этом приключенческом триллере под названием «охотники на нечисть» их было в дефиците. Что делать с детскими слезами, да и с женскими тоже, Носатов не знал. Он осторожно, как к дикому зверёнышу, подошёл к Лёвке, и сел рядом. Комок, в который на некоторое время превратился Хлопов, издавал сопящие звуки. — Ты это… — аккуратно начал доктор, задумчиво пожевав губу. — Не обижайся, Лёв. Но если тебе что-то надо, лучше проси. Не надо ничего чужого брать, только если это не связано со спасением своей жизни или чужой. А журнал и сигареты, ты уж прости, не попадают под этот случай. Лёва шмыгнул носом и приподнял подбородок, чтобы упереться им в коленку. У него опухло лицо, весь он был раскрасневшийся и меньше всего напоминал мальчишку. Скорее, нахохлившегося воробья. — Я вообще не знаю, зачем я журнал этот спёр, — хрипло сказал он и откашлялся. — В лагере, помню, так разозлился, когда меня Гельбич пытался подставить, мол, я джинсы спёр. Чтобы меня из лагеря выперли. Валентин Сергеевич об этом не знал, ему, по правде говоря, это было не особенно интересно, но он внимательно слушал. Момент доверия нельзя было разрушать. — И я тогда думал, как так, я же никогда и ничего не брал! И не собирался! А тут… У меня же, получается, ничего своего нет. Вообще, — на последнем слове Лёвка опять пустил слезу и отвернулся. Поднявшись на ноги, Носатов протянул мальчишке ладонь. — Поехали, — сказал он. — Так и куда мы едем-то, — хмуро спросил Хлопов, встав самостоятельно. Он плёлся рядом, с опущенными плечами, и руки его безвольно висели как плети. — Сюрприз, — загадочно ответил Валентин Сергеевич, достал из кармана жевательную ириску и кинул в него. Лёва машинально поймал. — На, держи, растущий организм. Доедем, покормлю нормально. * Так они оказались в Куйбышеве. Доктор отыскал в своей записной книжке пару номеров старых товарищей, одной обиженной однокурсницы, и узнал, где может «остановиться с племянником на неопределённый срок». — Ну, — преувеличенно бодро сказал Валентин Сергеевич. — Гляди, а! Постройка напоминала что угодно, но не жилое помещение. Стеллажи с инструментами, какие-то вёдра с красками, плакаты с зубодробительными лозунгами и маркером подписанные их матерные продолжения. Лёва был счастлив. — Мы чё, реально здесь можем остаться? — Надо бы подзаработать, — неопределённо махнул рукой доктор. — Тебе бы ещё тоже потренироваться нормально, вон, ножи мимо мишени постоянно летят. Его занудные разглагольствования потонули в шуршании Лёвкиного рюкзака, обладатель которого торопился из него всё выложить и обустроить себе угол. У доктора защемило в груди, когда он увидел, что вещей мальчишке действительно принадлежало немного. Последним на пол полетел многострадальный «Ровесник». — А на чём спать? — поинтересовался Хлопов, сев по-турецки и прислонившись к стен. Он взял в руки маленькую записную книжечку и начал её листать. Вопрос был тоже неожиданно к месту. Валентин Сергеевич тяжело вздохнул в очередной раз за последнее время, взял ключи от машины и оставил Лёву заниматься путевыми заметками. И на чём спать, действительно? Ладно, разберутся. * Июнь, 1981 год. Никита умер а я нет Озёрск Кыштым Увильды видели лебедей холодно и сы-ро ВС почти упал в воду было смешно Учалы заехали в Мраково из-за названия реально мраково Исянгулово чуть не укусила собака Саракташ кафе у Семёныча никогда там не брать еду! Мама приснилась сказала, что я теперь недоучка, я проснулся и не успел ей сказать что на охотников не учат нигде! Учили, так может быть меня и ВС без экзаменов взяли бы. 24 июн. не знаю где осы достали Август, 1981 год. Оренбург Дедуровка (колем дрова, помогаем по хозяйству Валентине Сергевне, ВС злится, когда я «ошибаюсь» и его так называю, а я говорю, что я не к нему обращаюсь! прикол 10 руб.) 1 руб. 40 коп. 25 коп. 2 руб. Куйбышев. У нас появился «свой штаб», куда можно будет возвращаться! Лёва задумчиво погрыз кончик карандаша. Ему не хватало терпения уложить все свои впечатления от поездки в письменной форме, но больше всего его интересовало, как приучить себя записывать сновидения. Яркие и реалистичные, они ощущались так остро, но моментально рассеивались от дневного света, лишь стоило ему открыть глаза. Никаких странностей с того злополучного гадания по атласу не происходило, голос молчал, а горный хрусталь приятно нагревался от прикосновений к коже. * В сентябре доктор вышел на работу в больницу при стекольном заводе, Лёва изнывал от скуки, но исправно таскался в библиотеку на поиски материалов про пиявцев. Когда его нездоровый интерес стала подмечать пожилая библиотекарша, качая головой, он сдался и попросил принести ему «Республику ШКИД». Пятьдесят штрафных приседаний ничуть не помешали ему взахлёб читать про сламщиков Янкеля и Пантелеева вместо непонятных текстов. — Если не помогаешь делу, читай хоть что-нибудь нормальное, — сказал доктор в конце концов и кинул ему на лежанку книги Марка Твена. Пропадать сигареты перестали. * В какой-то момент Лёвке попалась книга Алексея Толстого «Упырь» и он потерял сон, днями и ночами продираясь через витиеватые описания. «Заметьте только, как они, встречаясь друг с другом, щёлкают языком. Это по-настоящему не щёлканье, а звук, похожий на тот, который производят губами, когда сосут апельсин. Это их условный знак, и так они друг друга узнают и приветствуют», прочитал вслух Хлопов и начал прилежно конспектировать. Валентин Сергеевич, развалившийся с газетой в продавленном кресле, щедро передаренном медсестрой Любушкой, оторвался от чтива. — В Буревестнике разве такое было? — недоверчиво спросил Носатов. — Я думал, вы просто как придурки галстуками обвешались и это уже был знак. Лёвка, не поворачиваясь, тихо ответил: — Серп так делал, когда нас встречал по дороге где-нибудь. За ужином Лёвка торопливо смёл со своей тарелки приготовленное доктором нечто с курицей и вернулся к чтению. Через некоторое время он вскрикнул: — Вот оно, смотрите! «В городе давно уже ходил слух, что он продал душу черту и что черт вручил ему каменную доску с каббалистическими знаками, которая до тех пор должна доставлять ему все наслаждения земные, пока не разобьется». А что если всех пиявцев можно обезвредить этой доской? А что если мы можем поискать символы и нанести их куда-нибудь? — На лоб твой, разве что. Если мне не изменяет память, Толстой — художественный писатель, Лёва. Может он что-то и видел в своей жизни, но мог приврать для красного словца, чтобы читатель радовался. — Носатов подвинул пепельницу поближе к себе и устало смотрел на мальчишку. Хлопов упорствовал. — Давайте хотя бы узнаем! — У кого? У библиотекарши твоей? Или пойдем в НИИ Неведомой Фигни? — Да, и тогда устроитесь на нормальную работу, наконец, — не сдавался мерзавец. — Напишите Феликсу! Егору! Носатов кинул в него ручкой. — Вот тебе пишущая принадлежность, валяй. — С этими словами он, кряхтя, поднялся с тканевого недоразумения в клеточку, и скрылся в другой комнатке. Высунув от напряжения язык, Лёва начал сочинять письмо. «Уважаемые Феликс, Алексей, Егор! И Я Мы с доктором обнаружили историю, называется «Упырь», и в ней есть легенда про каменную доску…» За стенкой Носатов чувствовал всеми своими зачесавшимися одновременно шрамами и рубцами, что мелкий нащупал что-то важное. И от этого ему было невероятно тоскливо. Там, за дверью, их снова ждала дорога. * Ноябрь, 1981. Кандалакша-Мурманск-Кандалакша-Умба-Варзуга ХОЛОДНО Феликс с Егором посылают их северным лесом. — В лес, — поправляет Лёва, закатывая глаза, когда доктор начинает орать на лобовое стекло, что это «заговор» и «издевательство». — Одно и то же, что в лес, что лесом, — рычит Носатов, пятнадцатый час находящийся за рулём. Погода мерзкая, дорога утопает в сумерках и тумане, пока не становится темно окончательно. В Кандалакше они узнают, что до полярной ночи осталось всего ничего, две недели. Поэтому если они «хотят успеть посмотреть красоты Мурманска», то «вам надо поторопиться, молодые люди». Женщина из гостиницы приветливо улыбается ровно до момента получения денег, и уже совсем с другим выражением лица кладёт ключи от номера на стойку. — Номер некурящий, — неодобрительно говорит она вслед, заметив торчащую за ухом у доктора цигарку. — Зато я очень даже, — злобно шипит Носатов и хлопает дверью. В письме от охотников — адрес деревни, куда им надо попасть до того, как станет совсем темно и их сожрут медведи. После встречи с вампирами это кажется совсем уж нелепой смертью, но рисковать не особенно хочется. Егор пишет, что встречал пару раз упоминания про каменную доску с символами, но никогда не связывался с этим, и обещает порыться в своих источниках. Зато рассказывает, что есть гадалка Татьяна, которая сможет вывести их примерно на местоположение этой мистической доски, заодно может расскажет, где ещё притаились пиявцы. Напоследок Феликс советует: найдите в Куйбышеве себе ведьму и читайте газеты. — Отличный совет, — произносит Носатов, — ну что же мы без тебя бы делали, Феликс, так бы с букварём и синенькой сидели. Лёва растягивается на нормальной кровати. Забытое чувство комфорта его убаюкивает, и он почти не слышит храпа с соседней койки. Ему снится человек в ослепительно белой рубашке, он как будто жмурится и пытается закрыться от света. Вдруг он замечает кровавые разводы на своей одежде, отнимает руки от лица и оглядывается. Вокруг десять, нет, двадцать таких же мальчишек и девчонок как он, в пионерских галстуках. И они лезут в чей-то дом. Приглядевшись, он понимает, что это медпункт. Он останавливается и кричит: остановитесь! Вам туда не надо! Но его не слушают, дети продолжают раздирать руками деревянные доски, занозы впиваются в их нежные слабые-сильные руки. — Хватит! — орёт Хлопов, и тут ему на плечо опускается рука. Он оборачивается. — Они теперь меня слушают, Лев, — говорит ему Валера. — Лагунов? — растерянно спрашивает Хлопов. И просыпается. Над ним, склонившись, стоит Носатов. — Лагунов? — переспрашивает он. — Ты перебудил всю гостиницу, потому что испугался во сне Валеру Лагунова? Раздражённо откидывая одеяло, Лёвка садится на кровати. — Можно подумать, я сам знаю, чего я испугался, — неискренне отвечает он. — Ну, в нём действительно есть что-то жуткое. — Валентин Сергеевич задумчиво смотрит в тёмное окно. — Очки эти… Он ухмыляется. — Ладно, отбой, пионеры. Завтра зарядка. Лёва вздрагивает. * Изба гадалки Татьяны, жившей под Варзугой — или в месте под кодовым названием доктора «хер доберёшься», — располагалась в глухом лесу по той причине, что в деревню женщину не пускали суеверные обитатели, но сами охотно к ней таскались. Деревенский священник делал вид, что он честно трудится на благо коммунизма, тем, что не отсвечивал и не призывал ни ту, ни другую сторону менять свой уклад. Просто был. В доме на стенах висели высушенные травы и по углам были распиханы мешочки с можжевельником. На немой вопрос гостей она ответила: от недобрых визитов. Те сделали вид, что поняли. Татьяна выглядела молодо, хотя возраст угадывался по морщинкам в уголках глаз, по манере строить предложения. Хлопов мысленно предположил, что ей около пятидесяти. — Угадал, — подмигнула ему Татьяна. Щёки Лёвки приобрели густой розовый цвет. Внимательно выслушав его сбивчивый рассказ про каменную доску из «Упырей», она сказала сочувственно: — Натерпелся, сынок. И взрослому такое не под силу пережить, а ты так вообще на тропу войны встал. Неожиданно она пригляделась куда-то выше его затылка и усмехнулась. — И такое на свете бывает, чтобы один человек вдохновлял на подвиги, как путеводная звезда. Только не звезда он никакая, Лев, а обычный человек, хоть и не скажешь сразу. Валентин Сергеевич недоумённо посмотрел на них двоих. — Да я-то чего, просто предложил со мной ехать, какая звезда путеводная, — стушевался он. Татьяна продолжала смотреть на Хлопова, и у того закралось подозрение, что речь совсем не про доктора. Он едва заметно кивнул гадалке и она покачала головой. — Доска, значит, говорите. Ну давайте посмотрим, что скажут руны. Женщина высыпала светлые камешки, которые при рассмотрении оказались похожи на мелкие косточки животных. Грубо обработанные, они выглядели как набор для странной настольной игры. «Под названием «Галочка, ты сейчас умрёшь», подумал Лёва и поперхнулся чаем от вырвавшегося смешка. Татьяна строго на него посмотрела. — Гебо. Ищите союзников, одни вы эту чудо-доску не отыщите. Она взяла в руки ещё одну руну. — Беркана. Вы пытаетесь избавиться от своего прошлого, а это невозможно. Вы знаете своего врага, бежите, бежите от него, но прошлое тяготит и тянет назад, — дыхание Татьяны колебало огонёк свечи, стекающей воском на блюдце посреди стола. — То, что вы пытаетесь забыть, вас погубит. Вспоминайте. Атмосфера в помещении неуловимо изменилась. Стало как будто холодно и неуютно. Снаружи начал подвывать ветер. — Если сейчас резко распахётся дверь и зайдёт Баба-яга, я не удивлюсь, — храбрясь, ровным голосом сообщил присутствующим Носатов. — Нужны мы ей очень, — неодобрительно зыркнула на него гадалка. — Последняя. Райдо. Не теряйте равновесие. Пока вы расслабились, забыли для чего начали этот путь. Но про вас уже знают, так что не отвертитесь. Повисло молчание, Татьяна, хмурясь, смотрела на расклад. — Так, а доска-то эта вообще существует? — нетерпеливо поинтересовался Валентин Сергеевич. Лёва обиженно на него посмотрел. — Серьёзно? — Существует, — негромко ответила Татьяна. — А вы умеете это… Ну, волшебство такое, на карте найти точное место, где находится предмет? — с надеждой спросил Хлопов. Вся эта загадочная абстракция плохо ложилась в его представление о супергеройской операции по поиску оружия против вампиров. Женщина хихикнула и поправила вязаную кофту, собирая руны обратно в мешочек. — Я тебе что, фокусница? — Вы что, не знаете, как так можно? — удивился Лёвка. — Давайте сюда карту, Валентин Сергеич, а вы, Татьяна, смотрите. Мы сейчас вам покажем, что нужно, а вы сделаете. — Ну здрасьте, приплыли, — крякнул Носатов, но карту из сумки вытащил. Лёва деловито расстелил её на столе. Татьяна весело наблюдала за разворачивающимся представлением. — Итак, — командирским тоном начал Хлопов, — вы сейчас должны как-то посмотреть по картам примерно сторону света, а затем положить камень ваш какой-нибудь ценный посерединке. И думать только про это место. — И что потом? — с наигранным интересом спросила гадалка. — Хинкал с котом, — пробормотал Носатов. — Потом камень будет крутиться и покатится примерно в ту точку, где находится человек. Или предмет. Вдруг доктор напрягся и бросил на Лёвку быстрый взгляд. — Или стратилат, да? Хлопов принял как можно более невинное выражение лица. Как будто задумавшись, он протянул: — Или стратилат… Можно будет попробовать, да? По выражению Носатова, он понял, что сказка про сон и наводку на Свердловскую область начинает трещать по швам. — Короче, — торопливо продолжил Лёвка. — Сделайте. — Так откуда ж я знаю, где какая масть означает какую сторону света, — продолжала издеваться Татьяна. Валентин Сергеевич покосился в её сторону, чуя неладное, но промолчал. Нетерпеливо выдохнув, Хлопов зажмурился и услышал давно забытый шёпот. гастролируем, хлопов? думаешь, вот так вот по первому зову приду и буду тебе помогать? Желание что-то доказать Татьяне перебило страх, и Лёва с усилием проговорил про себя «думаю, да». Раздался удивлённый смешок. а ты меняешься, лёва, общение с нехорошими дядями, бродящими по лесам с распятиями, не идёт тебе на пользу Пауза затянулась, невольные зрители начали неловко ёрзать на стуле. «Помоги мне», отчаявшись, мысленно попросил Лёва, ногтями вцепившись в ладони, «пожалуйста, помоги». и что же мне за это будет, хлопов?, зашелестело у него над левым ухом. От странного ощущения, как чужое дыхание будто щекочет его шею (сквозняк?), он не заметил изменившуюся в лице гадалку. Та сидела, не дыша, и смотрела в упор. это не сквозняк и ты это знаешь, хмыкнул голос. начинай листать, я скажу когда хватит. Лёва взял в руки атлас и медленно начал переворачивать страницы. Неожиданно он почувствовал прикосновение к шее, где под кожей испуганно бился пульс, и Хлопов замер. Невидимые пальцы прочертили прикосновением путь от места под ухом до изгиба на воротнике свитера. вот здесь Он положил свой горный хрусталь в центр карты. Камень лежал и делал то, что полагалось камню — не двигался. скажи волшебное слово «Пожалуйста?», ещё раз попросил Лёва. фу, как скучно, Хлопов. правильно говорят, все футболисты — люди с ограниченными способностями к творчеству Хлопову вдруг стало обидно. Он посмотрел на доктора, который начинал обеспокоенно размышлять не поднялась ли у ребёнка температура, на Татьяну, которая снисходительно улыбалась, однако улыбка не касалась глаз. И тогда он выпалил: — Камешки мои колдуйте, злые ветры дуйте-дуйте! Голос заржал. хрен с тобой — Лёв, кажется, нам с тобой пора… — поспешно засобиравшись на выход, начал Носатов, испытывая какую-то невероятную смесь стыда и сочувствия к мальчишке. «Мы все устали», подумал он. «Цепляемся за какие-то знаки, чёрти с кем общаемся — гадалки, охотники, знахарки, медсёстры, пациенты. Немудрено, что он чердак потёк, у обоих. Ну эту…» Не успел Валентин Сергеевич как следует оформить мысль, как камень бешено завращался, прокатился по всему столу, издевательски запрыгнул в чашку к Татьяне, отчего она отпрянула, и мокрый след протянулся снизу страницы до нужной точки. Разводы повторяли точь-в-точь изгиб дороги. Хлопов победно улыбнулся. — Ну вот, говорю же! Доктор тяжело опустился на прежнее место и ошарашенно молчал. Гадалка не издавала ни звука, пялясь на Лёвку с непонятным выражением лица. — Это что ещё за хуйня? — наконец отмер Валентин Сергеевич. Он тут же нащупал сигареты и, даже не спросив у хозяйки, поджёг табак. Вся глупость такого откровенного бахвальства резко свалилась на Лёву. Он как-то поник и, чуть ли не заикаясь, сказал: — Я у Нади это подсмотрел, д–д-думал, нам это п-поможет. Ну, и вот, Калинин. Мы т-теперь знаем, где доска эта… — Ну всё, голубчик, хватит ныть. Что это был за голос? — рявкнула Татьяна. Неизвестно было, чего в ней сейчас больше — гнева или испуга, но ясно было одно: что-то идёт не так. Лёва глубоко вдохнул и начал рассказывать. Голос удовлетворённо хмыкнул. * Было решено, что они остаются в области ещё на неделю. С голосом необходимо было разобраться, а как — не ваше собачье дело, молодой человек. Носатов почувствовал, что седины у него прибавилось разы и всё это за один короткий вечер. «Сраные приёмные дети», думал он, крепко сжимая руль и втапливая педаль газа в пол. Хлопов угрюмо молчал. — У вас я себя не оставлю, уж извините, мне мой сон дорог, — выпроваживая охотников, заявила Татьяна. — Дуйте в Варзугу, там найдите Лёльку. Зелёный такой дом, прямо на въезде. Скажете, что от меня. Она мне должна, как миленькая пустит, хоть на месяц. Пока Валентин Сергеевич пытался сориентироваться на местности, в какой стороне тропинка к большой дороге и где стоит машина, гадалка подозвала Лёву к себе и сказала: — Все сны, всё взаимодействие с этим чем-то — всё записывай. Ничего не утаивай, тебе ясно? — Ясно-ясно, — уныло ответил Лёвка. — Через неделю жду вас у себя. Мне надо подумать. И не вздумайте ехать в Мурманск! Подошедший к ним Носатов поинтересовался почему. — Полярная ночь для пиявцев — это как Рождество, Новый год и День труда в одном празднике длиною в месяц. Весь север по домам сидит, а в городе сами знаете как оно: темнота — друг молодёжи. Вышли из кино — и до свидания. * Ноябрь, 1981. Варзуга скукотища страшная, церковь стоит закрытая, ВС хочет туда зачем-то попасть Татьяна (гадалка, местные знает где живет третья сосна справа по дороге к кузомени) сказала, что «голос» реальный и это плохая новость. Или хорошая! значит, я не совсем тронулся, так, чучуть В короткий светлый промежуток они шатаются по селу, слушают байки местных жителей, которые говорят: далеко в лес не забредайте, места такие, что не все возвращаются сразу. — Что значит сразу? — нахмурился Валентин Сергеевич. Женщина ёжится от ветра и уже на бегу отвечает: — А вы посмотрите на Тольку! * Толька, мужичок с ясно-голубыми глазами и потным лицом, занимался дровами. Не решившись к нему подойти, Лёвка и доктор, как два придурка, подглядывали за ним из-за забора. — Может уже подойдём? — У него топор, Лев, — сквозь зубы сказал Носатов. — Давай подойдёшь ты, а я потом буду о тебе скорбеть? Привлеченный их тихой перепалкой, Толик резко заканчивает свои дела. С размаху оставляет пугающий Валентина Сергеевича инструмент в пеньке и, не глядя на них, торопится в дом. Лёвка неожиданно подался вперед и закричал: — Погодите! Нам только спросить! Мужчина остановился. — Это тебе не поликлиника, — сказал Валентин Сергеевич одновременно с «чё надо?» от Толика. — Про лес хотим спросить! — звонким голосом продолжил Лёва. — Холодно, много деревьев и медведи. Нечего туда шастать. Лёва несмело делает шаг по направлению к нему и продолжает косить под дурачка. — А кто там живет? Теряющий терпение Анатолий переминается с ноги на ногу. Было заметно, что диалог его напрягал. — Тебе, пацан, всю флору и фауну перечислить? — Нам бы перечислить то, что туда не относится, — негромко произнёс доктор. Незаметно они с Лёвкой подобрались уже едва ли не вплотную к нему. Испуг отражается в глазах Толика и он быстро бросает взгляд на входную дверь. Неуверенно берётся за ручку, но почему-то сдается: — Хуй с вами, заходите. На улице не буду. В доме тепло, опрятно, но чувствуется, что последнее, что занимает владельца — быт. Лёва стряхивает снег с ботинок, чувствуя, как намокли его носки. — Русалка это была, — без предисловий говорит Толя, доставая с небольшого шкафа бутыль самогона, и кивая на стол. Понятливые гости присаживаются за него в ожидании истории. Лёва чувствует, как от тепла его разморило, и не хочет уже ничего. — Ей-ей, я думал голову напекло и мне это привиделось, ан нет. Стоит мокрая, в тряпках каких-то белых, это я потом разглядел на кожу как у рыбы, а сначала вообще не понял, кто это такая. Думал, может потерялась, дура. Но смотрю — не из наших, а городских тут не приезжало давно, не сезон. Он выставил стаканы на стол, вопросительно посмотрел на Хлопова, оценивая его возраст. — Кисель есть какой? — говорит за него Валентин Сергеевич. Толя убрал стакан, взамен поставив кружку перед Лёвой и подмигнул. — Есть чай и брусника. Хлопов грустно вздохнул. Ему может и не хотелось, но он за эти месяцы уже понял, что курение и выпивка — верный способ растопить лёд между незнакомцами. И пока сидит как дурак, попивает чаи, то выглядит как бесплатное приложение к Валентину Сергеичу. — Пионер всегда должен быть вежливым, Лёва, — подкалывает его доктор. Толя ржёт, лёд трескается, а Хлопов недовольно благодарит. Чай ароматно дымится, пока Толя рассказывает, что не успел он и слова сказать девушке, как та схватила его за руку и нечеловеческой силой потащила к реке. — Никогда, — с чувством сказал Толя, — никогда я так не отбивался, не приходилось даже! А тут я пошевелиться не могу! Крик из горла не лезет, как околдованный, ей-ей! Дальше, если верить бедняге, остановились они на берегу реки, рыжая посмотрела на него пристально и сказала: «если любишь меня, идём вместе». Толя опрокинул стакан и горестно выдохнул. — И я почувствовал такую любовь, которую никогда не чувствовал ни к одному живому существу. Вон Катька у меня, сорок лет вместе, а по боку, забыл тут же. Дочь забыл, сына забыл — только рыжая мне стала нужна, как воздух. Задыхался, — мужик схватился себя обеими руками за горло и театрально захрипел: — Только она-а-а. Ловя ртом воздух, Толя вошёл в ледяную воду без оглядки. Оказавшись в течении по пояс, он повернулся к берегу, а на нём никого не оказалось. Не успев удивиться, он почувствовал как что-то с силой его утаскивает под воду и еле успел напоследок сделать вдох. — И как вы выбрались? — забыв про чай, спросил Лёва с широко распахнутыми глазами. — Сам не знаю, — мрачно ответил тот. — Молиться не мог, матерился, разве что, громко про себя, да думал, что умирать не хочу, рано ещё. В какой-то момент открыл глаза под водой — темно, нихуя не видно. Только волосы её эти иногда. Уже думаю всё, закончился Толя в этом мире, добрый вечер, ставьте свечи… А она поди — и выкинь на песок. Я смотрю, а у ней хвост. Как заорал, она посмотрела на меня так, знаете… Как будто я обидел её что ли? И в воду обратно сама. Я лежу холодный, голый с какой-то стати, ветер ещё этот. Встаю, а вокруг ничего нет. Только песок и всё. Хорошо ещё было не так ветрено, а то там бы и окочурился. Короче, шёл, шёл, а оказалось, она мне в Кузомень выкинула. А это, знаете ли, неблизко. Ну вот вернулся домой через неделю, Катька мне полотенцем по морде эть, эть, — Толя издал свистящие звуки. — И не поверила мне. Лёва флегматично думает, что ещё не хватало русалок теперь в их повседневной жизни. — Толь, а может это всё самогон ваш в голову дал? Вот и упился, дошёл до Кузовл… Кузон… Туда, короче. — Доктор скептически посмотрел на героя рассказа. Толик оскорбленно вскакивает и показывает след от шести пальцев, как маленькие ожоги, чуть выше правого локтя. — А это вы как тогда велите трактовать? Лёвка приглядывается. Они и правда напоминают дактилоскопические отпечатки, но на коже темно-багровые, как заживающие ранки. Носатов почесал лоб. — Какая ж цель тебя выкидывать просто так на берег? — спрашивает он, а сам, как подмечает Лёва, аккуратно присматривается к шее Толика, затем кивает Лёвке. Тот косится на участок шеи, видный с его места, и мотает головой. Укусов нет. — Кто же его знает, — грустно говорит Толя. — Но я вам так скажу — паршивее настроения не было ни разу в жизни. Даже когда отца хоронил. *        Естественно они оказываются спустя полтора часа на месте на той точки, откуда Толю утащили от нормальной жизни. — Напомните, нам это зачем? — спрашивает Лёва, глядя под ноги, чтобы хрустеть ветками хотя бы пореже. Хруст снега его, при этом, необычайно увлекает. Валентин Сергеевич выразительно поднимает бровь. — Ты что, дэбил? — Лёвке отчетливо слышатся интонации физрука из Буревестника. — Поговорить хочу. Может знает чего про пиявцев. Или про голоса твои. Нечисть — она и в Африке нечисть. Потом издаёт звук, как от погружения в холодную воду, и говорит: — Брр. Надеюсь, уж в Африке без этого обошлось. Хлопов инстинктивно сжимает маленькую бутылочку со святой водой и идёт за ним.