Часть 3.2

Охотившийся на священника всё то время, что они застряли в деревне, Носатов, наконец, добился его аудиенции и пропал для всего мира, погребённый под грузом новой информации. Третий день подряд Хлопов сидел в доме с Лёлькой, подругой Татьяны, пока Валентин Сергеевич погружался в северные поверья и легенды. Он приходил измотанный, с кучей записей, на все расспросы качал головой и косился на хозяйку дома, мол, потом обсудим. От нечего делать Лёвка, оставшийся в одиночестве, пытался хоть как-то заполнить свободное время и выяснить в каком же долгу перед гадалкой могла быть эта грубая женщина. Приворот? Отворот? За недолгие скитания по городам и сёлам Лёва уяснил как минимум одну вещь — все проблемы от дел сердечных. Причём, как оказалось, неважно любят ли тебя в ответ или нет. «Влюбился — проиграл», рассуждал Хлопов и всё вспоминал Надю с её бесконечными склянками с травами и амулетами на любой случай. Перед глазами пронеслись и школьные драмы, и насупленные одноклассники, которых в упор не замечали звонкие девчонки, и герои лирических песен, которые так заразительно страдают. «Вот бы никогда не влюбиться», тоскливо думал про себя Лёва, представляя какой бы была его жизнь, не страдай отец так сильно от горя. Это была и его, Лёвкина, потеря. А он забрал всё себе, как будто был единственным, кто больше никогда не услышит нежный смех и не почувствует запах блинчиков с кухни, которые мама делала как-то особенно хорошо. Чем дольше они сидели взаперти посреди леса, тем больше в голове крутились воспоминания, как заевшая пластинка. Вот он бегает с ребятами по двору, гоняет мяч, а солнце так припекает макушку, что хочется облиться водой. Антон Павловский, кудрявый несуразный мальчишка, пытается списать у Нинки контрольную, но она тянет руку и зовёт учительницу. Учебник по математике, развалившийся от времени и вопиющего использования в качестве ледянки, за жуткий вид которого приходится выслушивать от грозной Ирины Владимировны. Смеющийся из-за надругательства над царицей наук отец и качающая головой мама. Перед глазами встаёт путь на теплоходе до лагеря, вспоминается ветер, от которого зажмуриваешься, несмотря на духоту, но который не приносит никакого облегчения. Вот Титяпкин, который недовольно верещит, когда ему прилетает по ноге. Грубоватый Гельбич, важно перечисляющий всех своих деревенских друзей, пытаясь покрасоваться перед новыми знакомыми. И, конечно… — А откуда вы Татьяну знаете? — ни на что не надеясь, оборвал свой поток мыслей Лёва, вытянувшись на печи. Ему захотелось срочно отвлечься, но ничего интересного, как назло, в доме не было. Дубак и темнота за окном располагали к самому праздному времяпрепровождению — хотелось завернуться в самое мягкое и тёплое одеяло, дремать до весны и не думать ни о чём. — Всё тебе расскажи, тоже захочешь, — пожилая женщина в ответ загромыхала вёдрами, на мгновение сделав вид, что страшно занята, и демонстративно отвернулась. М-да, вот и поговорили. Лёлька, она же Ольга Ивановна, не сильно приветствовала общение не по делу. Их беседы с доктором, в основном, сводились к приветствиям и прощаниям. Изредка Валентин Сергеевич спрашивал что-то про местных жителей, получал в ответ краткое и лаконичное «понятие не имею», и опять уходил просвещаться в другое место. На мальчика она не обращала ровным счётом никакого внимания и даже как будто сторонилась, насколько позволяла жилплощадь. Лёва чувствовал себя как в сказке про Илью Муромца, поскольку сроднился с печкой, а выходить в снег и холод не было никакого желания. Подвигов совершать, впрочем, тоже не очень-то и хотелось. Носатов только сочувственно на него смотрел, но сильно не дёргал: давал время отдохнуть. Вздохнув, Лёвка достал свою записную книжку и задумчиво постучал обратной стороной карандаша по обложке. За это время произошло много чего, но самое впечатляющее, конечно, случилось пару дней назад. На предыдущей странице выведено (варенье из брусники: залить водой, 15 мин на огне, добавить сахар. довести до кипения и снять пену). Он пишет: Декабрь, 1981. Варзуга Не буди Лихо, пока оно тихо Любую фигню порчу можно закопать на перекрёстке, ритуал «переклад» отмечен? * Как и было оговорено, спустя неделю они вернулись к Татьяне. Та громко смеялась, слушая ругающегося Валентина Сергеевича, который в красках рассказывал, как они до темна топтались в лесу и никого не нашли. У Хлопова в тот день промокли ботинки, веселья от истории он не разделял. Он всю дорогу дрожал от холода и страшно хотел есть, смёл, всё, что ему поставила Ольга Ивановна, чем вызвал неодобрение последней. — Кто же водяницу ищет зимой, дурачьё, — покачала головой гадалка. — С Толькой что ли пообщались? Доктор насупленно кивнул. — Он пропал на Зелёные святки, — сказала она, подув на горячий чай. Лёва внимательно слушал, разглядывая женщину. — В эту неделю русалки выходят на сушу и ищут таких мерзавцев, как этот. — А что с ними делать-то? — спросил Хлопов, почему-то обидевшись на такую нелестную характеристику их нового знакомого. Ему показалось несправедливым, что мужик мало того, что натерпелся, так его ещё костерят почём зря. — А они тебя беспокоят? — Татьяна поглядела на него с холодной улыбкой. — Если на них не нападать, они тебя и пальцем не тронут. Танцуют себе и танцуют. Утаскивают нехороших людей на дно и у девчонок на Духов день клянчат одежду. Делов-то. Гадалка махнула рукой в сторону шкафа. — Вон у меня там лежит ещё пара расходных платьев, специально для нашей лесной подруги. Утопли девицы и утопли, нечего их обижать. Доктор шумно втянул носом воздух, всеми силами пытаясь не спорить. У него был подход строго практичный: никаких переговоров с нечистью. — А если всё-таки нападут? — настаивал он. — Да им от вас ничего надо, — недовольно повторила Татьяна, кутаясь в непонятного цвета шерстяную накидку. — Если подойдут близко — киньте в них платком или тряпкой какой. Любая ткань. Это отвлечёт, пока будете уходить. Главное, не пяльтесь, они этого не любят — выше макушки смотрите куда-нибудь. Их странная компания сидела вновь сидела за столом. Гадалка расщедрилась на обед и теперь ждала, когда трапеза и светские беседы закончатся, и они приступят к делу. Лёва видел, как она ёрзает от нетерпения и бросает быстрые взгляды в окно. Будто кто-то должен прийти, но никак не объявится на пороге. — Почему Толя — мерзавец? — отвлекшись от раздумий, ляпнул Хлопов. Женщина удивлённо моргнула, не сразу сообразив о чём идёт речь. Затем вспомнила начало разговора и покачала головой: — Вот вы не местные и всего не знаете. А спросили б, что именно за девчонка к нему пришла в лесу — сразу бы вопросы отпали. Лёва выжидающе на неё посмотрел. По правде, ему не очень хотелось разбираться с чертовщиной в его голове, и он тянул время. Носатов орал, что если так дело пойдёт и дальше, он просто засунет Лёву с его воображаемым другом в мешок и повёзет так. Лёвка же сначала целую вечность собирался, затем очень долго возился с валенками, выданными сердобольным соседом Толика. С каждой минуткой медленнее и медленнее продирался через сугробы в машину, мысленно пытаясь остановить ход времени, но тщетно. Голос же молчал всю неделю, как будто резко выдернули провод из розетки. Телепередача оборвалась на самом интересном, фокусник сдулся, зрители вернули билеты. Несмотря на то, что молчание Лёву настораживало не меньше, чем существование голоса, он отчаянно не хотел ничего с этим делать. Его вполне устраивало затишье. Где-то в глубине души он начинал верить, что на самом деле, тогда, в лагере во время футбола, ему зарядили в голову мячом — и он уже второй год пускает слюни в медпункте. А Носатов в его затянувшейся галлюцинации присутствует только потому, что именно он пытался бедного спортсмена спасти. Голоса — это издевающиеся над ним сокомандники, пришедшие высказать всё, что думают про долгие изнурительные тренировки. Откуда взялись магические элементы в этой истории, Лёва пока не придумал. — Любопытство кошку сгубило, — назидательно сказала Татьяна, поправляя ободок на голове. Хлопов продолжал заглядывать ей в глаза в ожидании подробного рассказа, упрямо не отводя взгляд. — Да сестра его жены это была, боже ты мой, вот же неугомонный, — наконец сдалась она, не выдержав молчания, и закатила глаза. Валентин Сергеевич сочувственно хмыкнул: упрямство мальчишки ему было хорошо знакомо. — Пропала, бедная, когда ей восемнадцать исполнилось, а этот всё ходил, делал вид, что не понимает, куда делась. Последний раз её с ним ведь видели, вся деревня гудела. Она посмотрела на них и с грустью продолжила: — Мы в те дни с его женой как раз пытались отыскать девчонку. Катя всё думала, что та в город сбежала. А я раз за разом видела во сне, как она тонет, да Толя ещё странный ходил… Ну, мы и поняли быстро, что к чему. Прижали его к стенке, он затрясся и раскололся: влюбилась в него дурёха. Сначала не удержался, загулял, а потом через пару недель сказал: не бросит семью. Девчушка и ушла топиться. Только он всё думает про неё, не отпускает. Вспоминает, а она из-за этого неприкаянная бродит по лесу, в русальные дни, и зовёт его. Вот он в такой день однажды и потащился в лес, поговорить. Но не будь его вины в её гибели — она бы к нему не пришла никогда. — А если она его так сильно любит, что захотела повидаться? — тихо спросил Лёва, вглядываясь в мелкие трещинки на своей чашке. Ему было жаль Толю, но ещё больше жаль застрявшую среди двух миров девчонку. — Может, она сама уходить не хочет? — Нечисть не умеет любить, — отставив мешающие предметы на столе в сторону, жёстко сказала Татьяна. Она потянулась к Хлопову и схватила его за руки. От неожиданности он дёрнулся, и чай расплескался на стол. — Запомни, нечисть умеет обладать, пожирать и уничтожать всё светлое и хорошее. Запомнил? Ничего больше она не умеет! Хлопов едва сдержался, чтобы демонстративно не вытереть ладони о брюки. Обалдевший от такого перехода Валентин Сергеевич изумлённо посмотрел на гадалку и едва открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг раздалось резкое: убери руки Женщина отпрянула. Они с Лёвой переглянулись. — Что? — напрягся доктор. — Опять? — Ну, добрый день, давно не виделись. Переходим к сути, — с деланным спокойствием сказала она и выпрямила спину. От яростной вспышки случившейся ранее не осталось и следа: наконец, началось то, ради чего они собрались. — Кажется, я выяснила, что это за голос. Охотники переглянулись и подались вперёд. От волнения Носатов даже не стал закуривать, как обычно делал при любом серьёзном разговоре. Лёвка, недовольный вторжением в личное пространство секундами ранее, нахмурился ещё сильнее. — Почему у таких, как твой мальчишка, кровь дурная? — лекторским голосом начала гадалка и пытливо посмотрела на Носатова. — Потому что она отмечена стратилатом. В бывших пиявцах течёт его сила, накопленная веками. Да, мало. Нет, это не опасно. Но метка остаётся навсегда. Но стратилат тоже не просто так на него первым обратил внимание – было в нём что-то такое, что привлекло пиявца с самого начала, что усилилось меткой... Поэтому Лёва всю жизнь будет видеть то, что обычные люди не всегда замечают с первого раза, — она сделала паузу. — Поэтому на него не посмотрят другие упыри, даже лешие и русалки — и те предпочтут не связываться. Но есть и такие существа, которые посчитают это хорошим знаком. Доктор лихорадочно соображал. — Значит, он им как «свой»? — Совершенно верно, — кивнула она. Лёва почувствовал, как его захлёстывает давно забытый страх. Быть своим среди чёрт знает каких существ? Нет, спасибо. Он уже через это проходил! Результат налицо: сидит непонятно где, непонятно с кем — и слышит голоса. — И что это тогда такое? — чуть ли не заныл он, тихо задыхаясь от подступающей истерики. Ему захотелось убежать без оглядки, но в голове крутилось вкрадчивое «от себя не убежишь», и только это его останавливало. Гадалка привстала на табуретку, затем, странно выгнувшись, наклонилась к центру стола и сильно на него подула, как бы счищая пыль с деревянной поверхности. После этого, дотянувшись до полки над ними, она взяла пучок каких-то сухих трав, серебряный нож, огарок свечи и спички. Расположившийся напротив гадалки Валентин Сергеевич молчал, внимательно наблюдая за женщиной. У его ноги лежала сумка с колышками, на которую периодически поглядывал Лёва, прикидывая, какова вероятность, что они им помогут. По всему выходило, что толку от этого инвентаря — ноль. — Отойди, нечистая сила, — нараспев начала Татьяна, поджигая сухоцветы, — от юного сердца Льва, — пламя заколебалось и позеленело. — Не пей горячую кровь, не ешь белое тело… Она повторила свои слова ещё три раза, как вдруг огонь резко охватил весь стол. Гадалка докинула в центр ещё немного листьев и травы, не переставая произносить слова. Носатов отпрянул, схватил Лёву за предплечье и быстро отодвинулся вместе с ним поближе к выходу. Лицо мальчика обдало жаром, хотя он стоял далеко, как будто что-то потянулось к огню… Он почувствовал, как от него отрывается нечто с едва различимым хлюпаньем, но не мог понять, что за странное ощущение. Татьяна же, казалось, ничего не замечала. На лбу выступил пот, вены на руках вздулись. Выглядела она так, как будто держала не травы, а тяжёлые гантели. — …не пей горячую кровь, не ешь белое тело, — продолжала она, срывающимся от напряжения голосом. Языки пламени облизывали поверхность стола, но дерево даже не почернело; при этом от воска почти ничего не осталось. В изумрудном свете Татьяна казалась нереальной, будто с другой планеты. Её плавные движения завораживали, огонь поднимался всё выше и выше, пока на всю избу не раздался противный скрип. Засмотревшийся Лёва едва не пропустил тот момент, когда по стене поползла тень. Она двигалась, нарушая все мыслимые законы физики, в попытке пробраться к окну. — Там! — воскликнул он, привлекая внимание Татьяны. Гадалка быстро сориентировалась и, не прекращая читать вслух заговор, пригвоздила тень ножом к деревянной стене. Раздалось шипение. отпусти меня ведьма Валентин Сергеевич побледнел и сделал шаг назад. — Это… Это… Татьяна утёрла платком мокрый лоб. Пламя резко погасло, как будто ничего и не было. Мягко колеблющийся огонёк оплавившейся свечи уже грозил потухнуть. Лёва, поддавшись какому-то неясному порыву, задул её. Гадалка неодобрительно на него покосилась. — Такие вещи надо спрашивать. А если бы ты мне испортил всё? — Не испортил же, — буркнул Лёва, потупившись. Он и сам не знал, почему погасил огонь; это была абсолютно естественная вещь в тот момент. Татьяна бросила на него грозный взгляд ещё раз и отвернулась. — Это, мои дорогие, Лихо! — торжественно объявила она, вскинув руки. Тень истошно заверещала и забилась в истерике. отпусти отпусти отпусти — Чего? — Хлопов боялся повернуться к стене и старался смотреть только на Татьяну. Носатов пробормотал: «не буди лихо, пока…», но не успел договорить, как его перебила гадалка. — Да-да, — сказала она Валентину Сергеевичу, подойдя к Тени и схватившись за рукоятку ножа. Поглубже воткнув лезвие, Татьяна продолжила как ни в чём не бывало: — Кто горе пережил, того Лихо цепляет: привязывается и всю жизнь терроризирует. А кто, как не бывший пиявец, отличная кандидатура? Но он просчитался, когда начал с тобой общаться не только во сне. Видно, слишком сильно ты страдал, чтобы молча тебя жрать. Пока она говорила, Тень скреблась и оставляла глубокие борозды на брёвнах. Валентин Сергеевич с ужасом смотрел на них, но старался закрывать обзор Лёвке, заслоняя собой стену. Тот не смотрел и так, зажмуриваясь от мерзкого звука, бьющего по барабанным перепонкам. — Но Лихо мне помогло… — не открывая глаз, неуверенно сказал Лёва. — Помогло, Лёвушка, дорогой мой человек, ещё как помогло, — зашипело Лихо и вытянуло когтистую ногу от стены, неожиданно приобретая объём и занимая место в комнате. Валентин Сергеевич выдохнул. Спокойная, как удав, Татьяна цокнула языком и оглянулась в поисках ещё одного ножа. — Оно тебе ещё поможет и доктору поможет, всем поможет, и даже не будет пытаться УБИТЬ ЭТУ МРАЗЬ, ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! Лёва почувствовал, как его внутренности похолодели. Во рту снова появился этот поганый привкус железа. Грудь вздымалась и опадала от прерывистого дыхания. Валентин Сергеевич положил Лёвке руку на плечо, заводя мальчика за свою спину. — Как убить Лихо? — стальным голосом спросил он, готовый действовать. Он быстро взял себя в руки, игнорируя дрожь в ногах. — Сначала поговорим, — елейно ответила Татьяна и воткнула нож в выбравшуюся из того мира конечность. — Как давно ты прицепилось? — С-с-сука, — свистящим шёпотом выдохнуло Лихо. Комнату обдало морозным ветром. Или это пробралось снаружи? — Пусть меня спросит Лёва, с тобой я говорить не буду. — Ты будешь говорить с тем, с кем я скажу, понятно? — Татьяна притронулась к следам от когтей и нахмурила брови. — И ещё за ущерб имуществу ответишь. — Как давно ты прицепилось? — неожиданно для всех раздался голос Лёвы. Он отошёл от доктора и, глубоко вздохнув, посмотрел на Тень. Та оживилась, задёргавшись. — О, кого я слышу! Капитана несуществующей футбольной команды, охотника за нечистью, потомственную колдунью — Льва Геннадьевича! Своей персоной! Что же ты, мерзавец, не… Лёва рявкнул: — Как давно ты со мной? — Как только заболела твоя мамаша, — заорало Лихо и вдруг сменило голос на ласковый. — Ты мне сразу понравился. Такой хороший, такой грустный. Было бы преступлением пройти мимо. В комнате стало очень тихо. Лёва почувствовал, что у него от паники кружится голова. Он ущипнул себя за руку и неуверенно продолжил: — И что тебе от меня было нужно? — Страдания, — Тень вновь зашевелилась, пытаясь вытолкнуть ножи из стенки. — Как же ты вкус-с-сно страдаешь, Хлопов, для твоего возраста это редкость. Твой отец был так себе, быстро сдулся, вернее, — Лихо хихикнуло, — спился. В носу защипало. Лёвка услышал, как Татьяна, поймавшая момент, горячо зашептала ему на ухо: — Не смей плакать, парень, он этим питается, только этого и ждёт. — Зачем ты нам помогал? — решился спросить Носатов, воспользовавшись заминкой напарника и давая ему передышку. Было видно, как Тень пожала тем, что можно при желании обозвать плечами. — На охоте всегда кто-нибудь умирает, не так ли? Лёвка с доктором переглянулись, одновременно вспомнив про Никиту. — Ты знал… Знало, что он умрёт? — спросил Лёва, сжимая переносицу пальцами. В голове пронеслось, что после такого ни один человек не сможет остаться нормальным, если вообще Лёвка таким является. Теория, что он валяется овощем где-нибудь в областной психиатрической лечебнице после пережитого в «Буревестнике», стала казаться ему вполне логичной. Или же он окончательно съехал катушек после того, как впервые отчётливо понял, что скоро мамы не станет. А может быть ещё раньше? Он почувствовал, как его затягивает в омут мрачных мыслей, и по наитию представил, как отталкивается от дна. Тень недовольно дёрнулась. — Он уже был отмеченный, — разочарованно сказало Лихо, колыхаясь. И на том спасибо, что это не его вина. — Выбирай предмет, — громко произнесла Татьяна, обращаясь к Тени. Та затряслась от ярости и… Страха? — Лёва, Лёва, Лёвушка! Не надо! — заверещало Лихо. — Хочешь научу тебя видеть отмеченных смертью? Я буду вам помогать, буду подсказывать! Вам со мной будет лучше! Гадалка невозмутимо проскользнула к шкафу и достала старую, чёрную шкатулку с нарисованным лесным пейзажем. — Не хочешь, как хочешь, — нежно произнесла Татьяна, открывая крышку. — ХЛОПОВ, ТЫ САМ ОТМЕЧЕН! — проорала Тень, невидимой силой отбрасывая первый нож и начиная вылезать из стены. — И Я ДО ТЕБЯ ДОБЕРУСЬ ПЕРВЫМ! Носатов бросился наперерез, доставая из сумки пистолет. Неожиданно окно треснуло и в избу ворвался морозный ветер. — Серебряные пули не помогут, — крикнула ему гадалка, уворачиваясь от полетевшего в неё стекла. Хлопов стоял, не шевелясь. Он смотрел как Лихо ползёт к нему, как обретает форму, как чёлка падает на ясно-голубой глаз. — Если тьма сильнее тебя, не покидай свой дом, — голосом Лагунова произнесло оно, протягивая руки. Лихо дёрнуло ногой и второй нож отлетел в сторону. — А то придёт Лихо и захочет с тобой подружиться. Ты же всегда мечтал стать моим другом? Лёва не смел двинуться с места. Он как будто оглох, оказавшись под толщей воды, а на поверхности раздавались громкие крики Татьяны. — От несчастья и беды, споров, лиха и вражды, заклинаю черти вас, мне помочь в полночный час! — Гадалка как в замедленной съёмке поднесла шкатулку к оскалившейся скользкой пасти Лихо. Оно охнуло и в момент схлопнулось, только крышка щелкнула. Татьяна крепко зажала в одной руке предмет и второй судорожно начала искать верёвку, чтобы обвязать его по кругу от греха подальше. Никто не шевелился. — Ну что стоите, — тяжело дыша, спросила она. Выглядела гадалка неважно. — Заводите машину, едем на перекрёсток. * К шести утра они, наконец, закопали в напрочь промёрзшую землю шкатулку. Облокотившийся на лопату, уставший как чёрт, Носатов произносит: — Окно мы вам починим. Гадалка, сидевшая последний час в машине, сонно бормочет: — И стены. * Декабрь, 1981. Мурманск их бесконечное множество и всех мы никогда не поймаем. зачем тогда одиннадцать В один прекрасный день Хлопов говорит: — Поехали. Носатов насмешливо смотрит на него в ответ и спрашивает, не вселился ли в него теперь дух Гагарина. Они почти не обращают внимание на перекрестившуюся Ольгу Ивановну, которая, как им теперь кажется, была в курсе с самого начала, кого к себе подселила. Варзуга прощается с ними прохладно, соответственно погоде, но кто-то из местных даже шутит, что теперь им непременно надо посетить север в полярный день. Доктор кивает, но успевший неплохо его изучить Лёвка понимает: последнее, чего хотел бы Валентин Сергеевич, это туристические прогулки по северу при свете дня круглые сутки. В дороге доктор несколько раз порывается начать разговор, но морщится, как от зубной боли, и сам себя перебивает. Наконец, он спрашивает: — Сильно тебя Лагунов задел, да? Лёвка быстро отвечает, не давая себе время передумать: — Мы могли бы стать друзьями, а вместо этого я стал пиявкой, а он — обжёг мне лицо святой водой. Валентина Сергеевича этот ответ удовлетворяет и он ещё сорок минут вспоминает своего бывшего сослуживца, который как-то раз здорово его подставил. Ситуация несравнимая, но Лёва старательно выслушивает и кивает в нужных местах. В Мурманске они оказываются заполночь. Взъерошенная девчонка за стойкой отказывается их заселять, подозрительно косясь на Носатова. Лёва, проследив за направлением её взгляда, понимает, что всё дело в мешке с амулетами, крестами, которыми их снабдил отец Василий. Огромное распятие торчит прямо за спиной Валентина Сергеевича, и вместо желаемого образа чрезвычайно набожного человека, уставший доктор производит впечатление вора-рецидивиста, который после отсидки ограбил церковь. Хлопов заискивающе смотрит на девушку, которая незаметно пытается снять трубку и вызвать подмогу. — Мой папа реставратор, — спокойно говорит он, облокачиваясь на столешницу и очаровательно улыбаясь. — Поздно приехали, нам потом в музей с утра, а спать очень хочется. За что же вы так с нами? — Чё такое, рестра… рествратор? — недоверчиво спрашивает девчонка, коверкая слово. По ней было видно, что опасность миновала: интерес перевесил страх. — Восстанавливаю музейные экспонаты, — включился хриплым голосом Носатов, заставив администратора вздрогнуть. Лёва делает шаг назад и наступает ему на правый ботинок, призывая заткнуться и не отсвечивать. Девушка смотрит на доктора, на Лёвку, затем опять на доктора. — В номере не курим, — протягивает она, смиряясь с положением дел. — Вот спасибо! — обрадовался Лёва. — Пассивное курение убивает, да, пап? Носатов смотрит на Хлопова с нечитаемым выражением лица, затем молча берёт протянутый ключ и, игнорируя порыв сказать слова благодарности за тёплый приём, маловероятно рвущийся наружу, уходит в номер. — Мне кажется, убивает не курение, а этот вот крендель, — протягивает девица. Оставшаяся наедине с Лёвкой, она явно вновь почувствовала себя хозяйкой положения. — Повезло с батей, просто душка. Крендель, значит. Хлопов хмыкает. — Посидите за рулём столько часов, как он, станете такой же, — отмечает он и хрустит шеей. — А как у вас тут с едой? Где можно покушать? — Покушать можно дома, а пожрать — мест полно. Как выйдешь из гостиницы, направо, налево и ещё раз налево. Бате своему скажи, что от спирт там лучше не брать, это пусть отдельно спрашивает. Лёвка благодарно кивает и, шаркая, бредёт в номер. Он открывает дверь и видит, как раскинувшись поперёк кровати, Носатов спит. Придавленный злополучным распятием. Хлопов тихо ржёт и договаривается сам с собой, что утром он обязательно в красках расскажет об этом доктору. На следующий день ему прилетает подушкой за первую же шутку на эту тему. * Полярная ночь в Мурманске и правда лучшее место для пиявцев. В первом же общественном месте они встречают того, кого в другом городе искали бы днями. Лёвка, засмотревшийся на рыбный прилавок, сталкивается нос к носу в гастрономе с женщиной, которая вместо того, чтобы на него наорать, шипит, шарахается и убегает прочь. Доктор, сообразивший что к чему, бросает ему на бегу: — К чёрному ходу! Хлопов налетает на неё уже у дверей и хватает за руку. Пиявицу лихорадит, она бешено вращает глазами и прерывистым голосом просит: — От-тойди… Подоспевший в эту секунду Носатов кричит: — Стоять на месте! И Лёвка замирает, держа кол наготове. — А мы вас ждали, — вдруг говорит она, сползая по стене, и слабо хихикает. — Какая честь! Доктор и его дурная кровь на ножках. — Кто стратилат? — спрашивает Валентин Сергеевич и брызгает на неё святой водой. Женщина начинает истошно верещать. Из-за дымка, идущего от кожи, кажется, что её черные волосы — это дотлевшие угли, а красные глаза — огонь, который рискует спалить их всех. — Так я тебе и сказала, — шипит она. Лёва подходит ближе и, отчасти наслаждается, глядя как её выворачивает от близости к нему. Он накидывает на неё сеть. Время пошло. * Они быстро становятся мишенью для каждого уважающего себя пиявца этого города. В какой-то момент девица-администратор приходит к ним в номер посреди ночи, бледная, тонкая и трясущаяся от ненависти к Лёве, его растерянному виду и дурной крови. — Это всё из-за вас, — выплёвывает она, явно желая поскорее убраться от Хлопова, но неожиданно для всех делает резкий выпад и царапает Лёвку ногтями. Тот в последнюю секунду уворачивается и швыряет в неё подушкой. Носатов страдальчески стонет, пока отточенными движениями набрасывает сетку на девчонку. — Серьёзно? Подушка? — Я мог кинуть в неё ножом, но мы же не убиваем пиявцев, да, Валентин Сергеич? — ощетинивается Лёва. — Нам нужно серьёзно поработать над приоритетами, — впопыхах говорит доктор и скручивает новообращённую пиявицу. — Вам нужно свалить из города, вот это я могу сказать точно, — вклинивается в диалог девушка. Вся всклокоченная, поверженная, она умудрялась ёрничать и вести себя так, будто она всё ещё обычный администратор гостиницы, который ставит обалдевших от безнаказанности жильцов на место. — Как тебя зовут? — решается Лёва, потирая свои затёкшие запястья. Доктор страдальчески морщится. Все эти дружеские беседы его напрягали, тем более, что интуиция подсказывала — сегодняшний визит нечисти будет не последним. Они знатно переполошили местных упырей. Он привязывает девчонку к стулу и с арбалетом занимает место у окна. — Вера. — Вера, кто тебя обратил? — нетерпеливо спрашивает Валентин Сергеевич. — Я не могу сказать, — девушка нервно сглатывает и дёргается. — Она мне запрещает. — Она? — одновременно переспрашивают охотники. Проговорившаяся Вера затыкается и на некоторое время в комнате слышно только её жалобное хныканье. Вдруг взгляд стекленеет и она чужим голосом произносит: — Больше вы ничего не узнаете. Шея девчонки с хрустом ломается. Вместе с ней ломается что-то внутри Хлопова, и он слышит себя как бы со стороны: — Валентин Сергеич, надо уходить. И первый начинает собирать сумку, заставляя зашевелиться застывшего доктора. Они успевают как раз вовремя, когда вызванная заботливым стратилатом милиция открывает дверь номера и застаёт очень странную картину: девятнадцатилетняя девчонка с неестественно вывернутой шеей сидит привязанной к стулу. Один из мужчин слишком близко, когда она открывает глаза и зловеще улыбается. — Вы на заселение? — мелодично спрашивает Вера, верёвки, затянутые на её руках и ногах лопаются, и она бросается вперёд. Стоящие за окном Носатов с Лёвкой обмениваются мрачными взглядами. Они слышат крики, выстрелы, пригибаются и быстро идут к машине. — Как ты понял, что она не умерла и не надо с ней ничего делать? — отъехав от проклятой гостиницы на приличное расстояние, спрашивает доктор и перекрещивается. Лёва косится на этот жест и вздыхает. — Она же уже мертва, Валентин Сергеевич. Пока мы прятали бы улики, переживали, приехала бы милиция — и всё. Вас упекают в тюрьму, а меня в детдом. И не надо никого убивать. Носатов молчит и через некоторое время произносит: — Сколько мы с тобой охотимся, я всё никак не привыкну, что они больше не люди. — Мы их столько никогда не видели, — невпопад говорит Лёвка, игнорируя неприятное чувство в солнечном сплетении. Не люди, как же. — Город пиявцев, нам не справиться одним. * Они звонят Егору и уже через три дня встречают знакомых охотников в Кандалакше. Стратилатом оказывается седовласая милая женщина, учительница истории, которая печально улыбается, глядя на их компанию. Она выглядит так буднично, как будто вооруженные мужчины пришли не разбираться с ней, страшной тёмной силой, а заглянули на партию в бридж. Квартира была крошечной. Тикали часы, чёрная кошка шипела на незваных посетителей, монотонно капала вода из крана. Полумрак. Сама бабушка в тусклом освещении выглядит как фигура из воска. Лёва на мгновение решает, что это манекен, но она наклоняет голову и с интересом смотрит на Носатова. — Вы же не думаете, что я не оставила преемников? — подмигивает она. — Вы же не думаете, что мы их не найдём? — в тон отвечает доктор одновременно с Лёвкиным «так вот зачем вам кошка». Валентин Сергеевич наступает ему на ногу. Манера Хлопова непосредственно говорить, что он думает, последнее время начинала мешать. — Десять, — внезапно произносит она и зло ухмыляется. — Вы убили десять моих последователей. Это того стоило? Чтобы сейчас стоять на моей кухне и размахивать оружием, которое бесполезно? — Эти десять последователей умерли бы и без нас в следующем году, и ты это знаешь, — говорит Егор и делает шаг вперёд. Женщина оскаливается. — Быть может кто-то из них стал бы, как ваш щенок? — справедливо замечает она, кивая на Лёву. — Что вас отличает от меня, если вы такие же убийцы, как я? Охотники переглядываются между собой. Хлопов старается не замечать, как у него сжимаются кулаки. Это была чистая правда. Феликс с Егором в своей беспощадности заходили очень далеко, не прислушиваясь к доводам Носатова. Живой пример Лёвы их не вдохновлял, а после того, как Валентин Сергеевич в одну из «разведывательных» вылазок рассказал про Лихо, он не раз замечал неодобрительные взгляды в свою сторону. Хлопов для них был ошибкой природы; был чем-то, что не должно существовать. Никакого воскрешения для однажды умершего мальчика, никакой пощады для умершего мальчика. — Кто единожды прикоснулся к смерти, ей навеки принадлежит, — отвечает ей Егор и стреляет. Лёва смотрит на расползающееся красное пятно на стене и вспоминает разговор с охотником пару дней назад. — А куда делся ваш стратилат? — спросил тогда Егор, начищая оружие. Они сидели на временной «базе» где-то рядом с портом и пытались не сдохнуть от холода. Феликс с Носатовым ходили по местным кабакам и выискивали странные истории про внезапные смерти и изменения в поведении, Алексей дремал. — Какой? — не понял Лёвка, тяготясь компанией старшего охотника. Чтобы как-то побороть тоску и сковывающий холод, он отжимался и считал про себя. — Из лагеря твоего, детского, — Егор невозмутимо продолжал своё занятие, но по голосу Лёва понял, что тот напряжённо ждёт его ответа. — Я понятия не имею, — честно ответил Хлопов, оставив попытки одновременно разговаривать и разминаться. Он перевернулся и посмотрел на охотника. — На утро после финальной ночи, когда готовилась какая-то большая засада, я очнулся на теплоходе, заляпанный кровью и меня тошнило ещё неделю после этого. Потом я вспоминал какие-то отрывки, но куда-то он в итоге делся — чёрт его знает, доктор сказал, что вроде как сгорел. — Сгорел? — издевательским тоном переспросил Егор. — Ага, в кострище, — придав своему лиц как можно более беспечное выражение, Хлопов вернулся к упражнениям. Но с того момента он чувствовал на себе взгляд следователя, который ждёт, когда подозреваемый оступится и совершит новое преступление. Учительница поднимается с пола, охает и ощупывает свой лоб. — Только шкурку портите, ироды, — обиженно говорит она, но лицо неподвижно. — Мне триста двадцать лет в этом году, имейте совесть. Алексей первым бросается на старуху, но его тут же отбрасывает в окно. Стёкла осыпаются на пол, кошка истошно орёт. Учительница переводит полный ненависти взгляд на Носатова. Воспользовавшись промедлением, Хлопов выскакивает на лестничную площадку и, перескакивая через ступеньки, бежит вниз, к стонущему от боли мужчине. Дверь за его спиной намертво закрывается. — Это что это вы устроили? — высовывается лицо пенсионерки из квартиры ниже, на вид такого же возраста, что и их старушке-вампиру, с той разницей, что её биологический возраст совпадал с цифрой семьдесят. Лёва проносится мимо неё и кричит, не оглядываясь: — Всё в порядке, у Елизаветы Андревны выпал кот из окна! Всё в порядке! — последнюю фразу он орёт уже на улице. Тела внизу нет. Он топчется на снегу и не успевает обернуться на странный звук, как его сносит с ног Вера. — Ты мазохистка? — пыхтит он, отбиваясь от её жала. — У меня дурная кровь, забыла что ли? — Если кровь дурная, это не значит, что я не могу тебя убить, — хрипит она через силу и швыряет его через всю детскую площадку. Хлопов ударяется головой о замерзшие качели и чувствует, как мир становится расплывчатым. — Куда ты дела Алексея? — едва ворочая языком от боли, говорит он. Вера раздражённо фыркает, но с ней явно что-то не так. Она пошатывается и в жёлтом свете фонарей кажется больной. — Ну, у него-то кровь не дурная, какие предположения? Придурок, — припечатывает она и вдруг замирает, глядя на свой живот. Из пуховой куртки торчит, блестящий от чёрной крови, серебряный наконечник стрелы. — Одиннадцать, — ошалевший говорит он ей, глядя прямо в лицо, и в отвращении отпихивает от себя. Девчонка падает на землю и хватает ртом воздух. Лёва смотрит на дом напротив, видит Носатова, свесившегося из окна и машущего ему рукой, и думает: «Разве это того стоит?». Вера последний раз дёргается и затихает. * Они уже едут обратно в Куйбышев, когда спустя сотни километров Хлопов поворачивается к Носатову и спрашивает: — Вы же знали, что стратилат уже мертва? Зачем вы в неё выстрелили? Валентин Сергеевич молчит. * Они попрощались с Егором и Феликсом на заправке по дороге в Петрозаводск. — Надеюсь, больше никогда не увидимся, — не глядя на них, сказал Егор. — Будь проклят тот день, когда вы к нам припёрлись, — согласился Феликс и сплёвывает на землю. — И вам всего самого наилучшего, — невозмутимо ответил им доктор и пожал руки обоим. Егор пристально посмотрел на Хлопова и, показав на него пальцем, обратился к Носатову: — Мой тебе совет, Валя. Хочешь остаться в живых — избавься от пацана. Больше они никогда не виделись. * Январь, 1982 Новый Год, Куйбышев дорогой дедушка мороз надеюсь если есть тьма есть и свет, а значит и ты тоже есть. подари мне нормальную жизнь Тридцать первого декабря Носатов притаскивает нечто, похожее на облезшую от радиации ёлку, и перепавшую от добросердечной медсестры Любушки тарелку оливье. По дороге он захватывает шампанское и на этом его подвиги заканчиваются. Своё триумфальное возвращение в больницу «из запоя» Валентин Сергеевич оправдал с лихвой: нехватка кадров делала своё дело, а циничный доктор, который умел находить общий язык с родственниками больных, всех устраивал. В Куйбышеве одна за другой приходили волны кори, гриппа и ОРВИ, так что косяк с почти полуторамесячным отсутствием замяли. Сам доктор, честно говоря, в успех этой авантюры не верил, но многие годы в свободном полёте помогли ему понять одну очень важную вещь — неважно, что ты задумал, важно, насколько ты при этом охренел. — Все мы не без греха, так ведь? — заговорщицки подмигивал ему главврач, а Носатов вымученно ржал. Про грехи ему хотелось слушать меньше всего. — Как твой сын? — регулярно спрашивала его Люба, пока писала километры заключений за задолбавшегося доктора. Он же регулярно её поправлял — «племянник» — и отвечал, что «со Львом всё в порядке». Что было далеко от правды настолько, насколько его «запой». Вернувшись из Мурманска, Лёва закрылся в себе и с диким упорством отказывался разговаривать. Его ответы были короткими, резкими и на грани с откровенным хамством. Носатов уже ждал, что на какой-нибудь из последующих вопросов Лёвка ему ответит «не ваше собачье дело». Валентин Сергеевич и сам не мог прийти в себя. В его ушах стояли слова проклятой учительницы с её укоризненным «десять». Их правда было десять и, что самое ужасное — он ни о чём не жалел. К пострадавшим школьницам, студентам, родителям школьников, прицепились бы все мерзости этого мира — Лихо, не Лихо, а закончили бы они свою жизнь в психушке. Что до Лёвы… Доктор предпочитал думать, что мальчишка был единственным в своём роде. Но это было не так. Чем больше он об этом думал, тем больше ему казалось, что на этот раз он действительно закончит запоем. Ему в голову лезли слова Егора, который однажды отвёл его в сторону и сказал: — Следи за ним. Он не на нашей стороне. У Носатова чесались кулаки, но он кивал, стиснув зубы. Им действительно нужна была помощь, а в Мурманске должны были перестать повально умирать люди, так что он терпел непрошеные советы. «И что, даже такие невинные, по сути? Кто виноват, что их обратили?», задавался вопросами доктор и подолгу курил вечерами. Из соседней комнаты не раздавалось ни звука, хотя Валентин Сергеевич каким-то образом знал: упрямец не спит и читает свои книжки тоннами. Его не покидало предчувствие, что они настолько далеко зашли, что даже если он сейчас разъярится и выкинет Хлопова на обочину жизни, к его папаше или к бабке, которая, если верить мальчишке, жива-здорова, то парень всё равно обречён на неприкаянное существование. Тот, кто хотя бы раз прикоснулся к изнанке реальности, навсегда потерян. Он будет просыпаться и засыпать с ножом под подушкой, сыпать соль через левое плечо по каждому поводу и всюду видеть знаки, а там и до психушки недалеко. «Надо что-то решать со школой», думал Носатов. Лёве нужен социум, его мозги надо развивать, а что он год где-то шлялся — нет ни одной проблемы в провинциальных учреждениях, которые бы не решались якобы зарубежными гостинцами, увещеваниями и мифическими связями «наверху». Парень не тупой, догонит. В одиннадцать вечера Валентин Сергеевич сообразил стол: скинул в кресло всю их исследовательскую макулатуру, убрал пепельницу, поставил шампанское, кружки, салатницу и две тарелки. Мальчишка с апатией за этим всем наблюдал, периодически отвлекаясь на особенно громкие звуки от книги. — Бросай читать, вставай на лыжи, — бодрясь, громко протянул Валентин Сергеевич. Лёва недовольно закатил глаза. — И вместо ума будет грыжа? Это даже не срифмовать, — ответил он противным голосом, но приблизился к столу, не выпуская книгу из рук. — Я тебе не Пушкин, — осклабился Носатов. — Жуй давай. Они смотрят «Голубой огонёк» молча. Лёвка без энтузиазма ел салат, Валентин Сергеевич разливал спиртное по кружкам и готовился к разговору. — Этот год был… Непростой, — начал он свою речь. Хлопов отложил вилку и скептически посмотрел на доктора. — Мы много, что видели, мы много, что делали и много, что наделали. Лёва смотрел, не мигая. От неожиданности он перестал жевать. — Мы все совершаем ошибки, — продолжал Валентин Сергеевич, глядя куда-то за мальчика. — Но в этом и есть, наверное, суть. Я не был никогда героем и многое предпочитал не замечать. Нет учебника для таких, как мы с тобой. Есть только синяки, шишки и ссадины. Но я рад, что ты присоединился к моему пути, Лёва. И хотел бы помочь тебе. Он сделал паузу. Лёва уже смотрел куда-то в стол, предпочитая не выдавать своих эмоций. — С февраля у тебя начнётся школа, — наконец, сказал доктор. Лёва обалдело на него уставился. — Ты хороший парень и заставлять тебя вести жизнь беспризорника — не дело. Так что добро пожаловать в тысяча девятьсот восемьдесят второй, Хлопов. — А как же охота? — срывающимся голосом спросил он. — Ту наводку про Калинин я передал Феликсу. А в остальное время — будем охотиться пока в ближайших городах, летом — подальше. Лёва выглядел ошарашенным. — И там есть футбольная секция, — закатил глаза Носатов. Через мгновение его обвили длинные руки подростка, который тихо сказал: — Спасибо. — И застыл в этом порывистом жесте. Доктор аккуратно отцепил руки мальчишки. — Клешни убери, — нарочито брезгливо сказал Валентин Сергеевич. — Лучше подумай, как ты будешь программу за месяц нагонять. Он не стал говорить, что с тем количеством дополнительных смен и денег, за которые он выторговал у своего начальника место для Лёвки, ему достаточно просто появиться на пороге школы. Лёва улыбнулся. — Я знаю, кто мне поможет, — хитро сказал он.