Большая птица

Запыхавшаяся Ленка остановилась возле закрытого наглухо ларька. Она быстро осмотрелась и присела прямо на землю, вытащив телефон из кармана. Руки тряслись. Такого она ещё не вытворяла. Сейчас Демон поищет её по городу, по знакомым, а потом его менты заберут. Ненадолго, как обычно. Но будет немножко времени. «Наверное» — с надеждой подумалось Ласке. Она тяжело дышала, соображая, и набрала сообщение Насте. Пальцы не слушались, сердце колотилось внутри, как припадочное, словно стараясь вырваться из клетки. Теперь уже она не совсем понимала, что делать дальше. И что придёт в голову Димке. Настю она попросила маякнуть, как только Демон появится её искать, а он появится. Та сразу перезвонила. И Ласка разревелась ей в трубку. — Не знаю, че делать… Насть… Не знаю… Я дура дура… пусть лучше он меня убьёт… — она ревела так отчаянно, что Настя на том конце в ужасе охреневала, закрыв рукой рот. Наличием большого количества подруг Ласка похвастаться не могла. Но с Настей они ладили хорошо, оттого в тот вечер и оказались они в одной квартире — Ласка, Янка, Раф и Демон. — Лен. Я тя заберу. И ты не высовывайся. Поняла? — Ууммм… — только мычала в ответ в трубку та. Хватило её выдержки ровно на то, чтобы рассказать до момента, когда она побежала. Дальше, вспоминая, как смачно кровь разлеталась брызгами во все стороны, накатила истерическая икота, и она только и могла, что глотать сопли, постоянно завывая и всхлипывая. — Сиди там, в кустах. Или где ты там. Смотри никуда не ходи… Та в ответ мотала башкой и мычала. — Кинь мне геолокацию. И не бери ни от кого трубки. Демон звонил и без того уже раз десять. Потом правда перестал. Понял, наверное, что бесполезно. Как это, кинуть геолокацию, лихорадочный мозг соображал долго. Куда там тыкать. Ленка позвонить то с трудом смогла. А в голове — кровь шумит, бешено клокочет. И воспоминания лица Рафа, залитого кровью, накатывали истерикой. За кого Ласка боялась больше, за себе или за него, она вряд ли смогла бы сказать. Но… ещё… она сказала. Он был там и она сказала. Теперь он знает, он её слышал. На фоне истеричных завываний и окровавленного лица, было ещё то, другое лицо. Его лицо. Тогда, когда он стоял позади Янки, удерживая её за плечи, и когда смотрел на неё: «Кохай ши зе мно, моя дрога — займись со мной любовью, мой дорогой». Считается ли это за признание? И вот это одновременно и пугало и как-то придавало уверенности. Что бы он сказал, признайся она в других обстоятельствах? Хотелось бы ему того же, чего хочется и ей? Чувствует ли он хоть немного то же самое, что чувствует она, когда смотрит на него? Хочется ли ему прикасаться к ней так же, как хочется ей — к нему? А ей очень хочется. И если бы только она могла сказаться правду: «Хочешь, чтобы он тебя выебал?» — «Да». Дурно ли думать о таком, сидя в темноте, в незнакомом дворе, за пивным ларьком, убегая от своего мужчины, который может сломать тебе нос. Или что-нибудь ещё. Сложно сказать, что дурно, а что нет, когда ты и так почти всю жизнь бежишь. И почему-то попадаешь из одной помойной ямы в другую. Но Раф не такой. Когда она впервые на него посмотрела, когда впервые улыбнулась ему, а он улыбнулся в ответ. Он не такой, как вся её жизнь. Не такой… ведь он побежал за ней. А мог этого не делать. Ласка не помнила, сколько так просидела на земле. Замёрзла до чёртиков, но поняла это только тогда, когда Настюха втащила её в тачку, где за рулём сидел Антон. — Приезжал? — тихо спросила Ленка. — Приезжал. — Понятно. Как у него фамилия? — У кого? У Демона? — Настя удивлённо вскинула брови. А Ленка с укором взглянула ей в лицо. — Сонин. — та отвернулась к окну, равнодушно провожая родные дворы, мелькающие за окном, — Антох, заедь в стекляшку. — Какая те стекляшка, на работу завтра. — Не пойду. — махнула рукой Настя, — Ниче, поменяюсь, один раз можно. — У тя каждый следующий раз «один». — справедливо возразил парень. — Ну ты меня ж не бросишь, в случае чего. — Пф. — тот в ответ только хмыкнул. В стекляшке на углу главной улицы можно купить бухло среди ночи. Дорого, но больше негде. Пить в таких ситуациях — не очень хорошая идея. Можно немножко, угомонить нервишки, но они ведь немножко не умеют. Это что-то из фильмов там, где бухло стоит в дорогущих, стеклянных барах в огромных домах, и его из графинов, таких уродливых, разливают по стаканам. А Ласка с Настей совсем не в таком фильме. Даже близко. — Поедешь что ли в больницу, если что? Там выхватишь от Янки. — Пошла она. Не знаю… — Ленка запрокинула голову, запустив пальцы в волосы, — Зачем я побежала… Он всё равно меня найдёт. Всегда ведь находит. — Че ты с ним встречаться начала? — спросил Антон уже дома, закрывая за собой дверь, он то завтра пойдёт на работу, и надо бы поспать. В ответ Ленка только махнула рукой. Она об этом не рассказывала в подробностях даже Насте. Вообще никто, кроме самой Ласки и Демона, не знал, как и где они встретились. И почему вместе. Но вот почему она не может уйти, догадаться не сложно. Ласка откинулась на спинку дивана и наклонила голову, жалобно глядя Насте в лицо. На щеке сияют ссадины от янкиных ногтей, глаза красные от усталости и слёз, влажные, закрываются. Волосы спутаны, в ушах блестят серьги, а в глазах — страх. — Че мне делать? — Покурим? — Настя без малейшего понятия, что ей делать. — Мне он так нравится… — Господи бля, ты всё об этом. Пострашнее проблемы есть. Они высунулись в окно, постоянно осматриваясь по сторонам, мало ли. Прикуренные сигареты маячили в прохладном, тёмном дворе красными точками на фоне блочной пятиэтажки. Свет выключен, только и видно в оконном проёме два уголька, ярко-красных, мерцающих. То тухнут, то разгораются. Где-то орёт кошак, бешено, истошно. Вдалеке кто-то матерится. Будто и впрямь не четверг, а пятница. А Раф в крови остался там, у подвала. А она убежала. Трусиха. Бросила его. Да уж, вот так любовь. — Да я это… — Ласка почесала нос ладонью, — Думаю вот… Может он захочет уехать со мной, а? Она повернула голову, вопросительно уставившись Насте в лицо. Было видно даже в темноте, что она сама в такой побег не верит. Но что, если она будет не одна? — У него бабка тут. Он её не бросит одну. Всегда есть что-то, чему ты не можешь сопротивляться. Что-то, ради чего ты не переступишь через себя. — В воде растворяются всеее миражи… Уже не сгорают мои этажиии… И… Подо льдом яяяякоря… Тянут лишь только меня… Только меня… Ласка пела, вспоминая, как она встретилась с Демоном. Это случилось то всего год назад, когда ей исполнилось двадцать два. Всего год назад — целый год назад. — Насть… А че вот… сколько вы с Антохой вместе уже? Та призадумалась, подсчитывая в уме и колупая ногтем скол на стакане. — Да вроде бы лет пять. Много уже. Со школы ещё. Мы же все учились вместе, я, Янка, Антон, Грач, Раф. Янка правда помладше. Димка в другой школе учился, а мы вместе. Вот пацаны и дружат до сих пор. Я, если честно, даже удивилась, когда узнала, что у Демона кто-то есть. Он же ёбнутый. Думала, кто это из местных кукухой поехал, раз согласился. — она засмеялась, запрыгивая на подоконник. Ласка уселась так же рядом. Из окна веяло прохладой и свежим воздухом. Так всегда под конец лета, когда земля начинает остывать, даже в больших городах кажется, что ночной воздух будто становится чище, чем днём. Наверное, так оно и есть на самом деле. — А я не местная оказалась. — Угу. Они обе пили дешёвый джин, разбавленный спрайтом, купленные в дорогом, ночном магазине. Хотя вот так даже вкуснее. Вкуснее, когда от отчаяние готов заплатить последние деньги за бутылку алкоголя. Лишь бы на душе стало полегче. — Ниче ему не будет. Ласка уставилась на подругу, сжимая двумя руками кружку с семью гномами без Белоснежки. — Я про Рафа. Нормально всё с ним. Думаешь в первый раз что ли ебало бьют… Он так с детства, то там, тот тут. Не надо их жалеть. Это им по гордости бьёт сильно, знаешь… Они ж мужчины. Вот ты рассказываешь, плачешь, а он наверно счастлив, что так сделал. Они все такие, знаешь… — она кивнула в сторону комнаты, в которой закрылся Антон, — Проблемы, может, не мирового масштаба решают, но всё равно решают. Так что ты подожди немножко. — Мы с мамой типа знаешь… сюда от отца убегали. — призналась вдруг Ласка. — Как эт? — Он мать пиздил. Иногда прям очень сильно. Мне прилетало порой, но в основном она не давала меня трогать. Обычно знаешь, от побоев не уходят. Терпят до последнего. Ну… стыдно как-то, все ведь узнают. — Ласка тихо усмехнулась, — Будто и так не понятно. Вот… А моя мать однажды взяла и сбежала. Здесь в деревне недалеко у неё от прабабки моей дом остался, вот она и сказала, собирайся давай. И мы уехали. — Ласка сделала несколько глотков из стакана и снова закурила, воспоминания сильно били по сердцу, — Пару лет нормально прожили, тихо вроде. А потом он нас нашёл. Вот… Тогда всё прям… плохо было. — она потёрла ладонью нос, пытаясь угомонить подступающие слёзы, — Отца потом посадили, а мать на всю жизнь инвалид. Вот… — Эт ты тогда пошла работать в бар? — Ну да. Сразу после того, как одна тут осталась. Жить то надо на что-то. И там с Димкой и встретилась. Он там с нашим поваром корешился. Часто тусил, иногда с друзьями приезжал. Ну и как-то вот получилось. Он вроде хороший был. Слушал всегда, как я пою. Говорил, кайфует. Даже что-то такое душевное пиздел… Незнай, правда или нет… А потом он с местными че то не поделил, и они ему тачку разбили. Самого его правда не тронули. Да и кто бы осмелился… — Ласка вздохнула и покачала головой, закатив глаза, — Тогда он сказал, поехали со мной. Я буду о тебе заботиться. — она нервно засмеялась, пальцем водя туда-сюда по краям стакана, — Ну и вот… Я тут. С тобой. — она рассказывала размеренно, но, по правде говоря, даже теперь — не совсем всё. — А ты хоть… что-то к нему чувствовала? Или просто от страха поехала? — Чувствовала, наверное. — Ласка пожала плечами, — Какой там страх. Я после бати, думала, ничего не боюсь. Теперь вот Димку боюсь. Он мне знаешь… — она вдруг улыбнулась, по-особенному, так улыбаются, когда о чём-то с теплотой вспоминают, — Это ведь он меня Лаской назвал. До этого никто так не звал. — Да ну? — Настя удивилась неподдельно, когда они познакомились в подвале, Лена так и представилась, и это было очень естественно, будто она всегда так представлялась. А оказалось, всего-то год у неё это прозвище. — Да. Он мне: «Как тя звать?», я ему: «Ленора». А он такой: «Магия цвета». Я стою думаю, какой идиот, но смешно как-то было. И я ему, типа вообще-то там была ласка. А ему понравилось. И с тех пор я Ласка. Лена рассказывала, иногда тихо улыбаясь. То, что когда-то возникло между ней и Димкой, вызывало в ней приятные воспоминания. Что-то, что показалось тогда отличным от её привычной жизни. Парень, который гладил её по волосам, называл Лаской. Девушка, которой хотелось нежности, близости, вернулась туда, откуда пыталась убежать. Сама того не понимая. А когда поняла, то было уже поздно. В чужом городе, одна. Совсем одна. И идти некуда. Да и пожелай она уйти, он её уже не отпустит. — Дурдом какой-то. Ты попала просто, сама того не зная… — И знаешь. — Ласка сделала из стакана несколько больших глотков, — Я потом увидела Рафа, и он смотрит на меня в ответ, а я сижу и думаю: «Ну ведь то же самое, было такое уже, те же грабли». А оказалось, видать, грабли, но другие… — Раф на Демона не похож. Разные они. Всегда были. Он Янку пиздил, конечно, пару раз. Но та ведь его то утюгом чуть не убьёт, то ещё че… Мы с ней никогда не дружили, у неё свои подружки там какие-то. А других баб вроде не трогал. Не знаю, он особо никого не знакомил с нами. Можт знал, что ненадолго. Одна только была, помню… Пизда такая деловитая, хуё моё. Не везёт, короче, ему с бабами. Ласка снова приуныла. Вспомнив сперва о том, как встретилась взглядом случайно с незнакомым парнем, наблюдающим за ней своими карими глазами, ей стало тепло, а потом реальность вернулась, накрывая своей пугающей настоящностью, и настроение вернулось на исходную. Девчонки посидели ещё немного, допивая свой дешёвый-дорогой джин. В темноте, иногда только светя экранами телефонов, да угольками сигарет. — Давай спать. Утром подумаем, че к чему там… Ленку Настя поселила в комнату, где в прошлый раз спали Янка с Рафом. И в темноте, отвернувшись к стене, она смотрела на те же узоры на обоях, на которые смотрел и Раф, водя по ним пальцем. А уже глубокой ночью их разбудил бешеный звонок в дверь. Кто-то на той стороне отчаянно пытался дать понять, что открыть необходимо. И это было… страшно. В голову не приходило никого, кроме Демона. Ленка обхватила руками коленки, слушая, как Антон открывает дверь. И шаги. — Ебать ты псих… Она облегчённо вздохнула. Так расслабленно Антон не стал бы говорить с Димкой. И когда до неё дошло, она пулей выскочила из комнаты, остановившись возле двери, замерла, как вкопанная. Раф всё в той же майке, что и был, грязной, выпачканной в крови. Ебало опухшее, заклеенное бинтами. Но он вот прямо тут… стоит и смотрит на неё, будто поверить не может. — Думал уже никогда не найду. — он схватил её лицо обеими руками и поцеловал, бешено прижимаясь разбитыми губами. — Я спать пошёл. — мрачно бросил Антон и, что-то невнятное буркнув себе под нос, скрылся в комнате. Настя с открытым ртом смотрела пару секунд, потом перевела взгляд на Грача, что так и стоял в коридоре. — Скорая приехала, ебало ему залепила, и он съебался. Сразу же, пулей прям, я даже понять ниче не успел. Пошёл искать его. — Грач засунул руки в карманы, — Нашёл знаешь где? — Где? — ошарашено спросила Настя. — На стройке, с местными узбеками водку пил. Говорит: «Ща допью и пойду её искать». Я охуел даже. — он начал ржать, и Настя тоже засмеялась, — Они сидят кружком, а он стоит среди них и из стаканчика прям чистоганом херачит. А они ему: «Э, брат, закуси!» Они смеялись, но скорее нервно, чем взаправду. — Там это… — Грач кивнул в сторону двери, — Пацаны во дворе курят. Пошли что ли тоже дунем. Или те на работу завтра? — Какая работа… — Настя обречённо махнула рукой в сторону Ленки, которая плохо понимала, как это они тут все оказались, но слушала, что рассказывал Грач, и, вытаращив глаза, только и могла, что смотреть Рафу в лицо. Как же это он так… Настюха натянула куртку Антона, которая ей как раз по колено, убитые в хлам шлёпанцы и прямо в трусах и майке вместе с Грачом выперлась на улицу. А Ленка молчала. Ни одного слова в голову не приходило, даже самого дурацкого. Хоть что-нибудь, но в голове словно ветер гулял. — Ты че? — Раф даже чуть тряхнул её, сжимая руками лицо. Его пальцы путались в её волосах, и он сжимал её голову, понимая, что отпускать не хочет. А она бля молчит. Она думает по-другому? Она больше не думает о нём? Ей страшно? Так он её не тронет же… — Да ты че, боишься меня что ли? — он смотрит на неё своим одним глазом, второй заклеен. — Я это… как его… — она ещё чуть пьяная, поэтому не чувствует, как от него таращит водкой, чувствует только, как сердце нудит, где-то внизу, словно опустилось в живот и теперь вибрирует там, стимулируя все остальные органы, заставляя всё внутри дрожать. Не сказать, что такого совсем не случалось с ней раньше, она и раньше влюблялась. И были другие парни. Но Раф отличается, потому что отличается ситуация. Никто никогда не думал о ней посреди ночи, от страха поглощая с узбеками водку, никто, кроме матери, никогда за неё не боялся. А он боится. Поэтому пришёл. Поэтому от него слова вылетают из головы. И остаётся только «это», «как его», и прочие красноречивые эпитеты. — Я сперва хотела разреветься, а потом вспомнила, че Настюха сказала, и передумала. — Ленка прикусила губу, боясь, что это всё просто шутка. Может это стёб какой-то, и не по-настоящему. Не верить в происходящее можно по-разному. Можно просто с улыбкой, наполненной недоверием, охреневать, а можно с надеждой смотреть, боясь отвести взгляд, мечтать, чтобы происходящее на самом деле оказалось правдой. Ночью они вдвоём, смотрят друг на друга, не моргая, в чьей-то квартире, незнакомые, чужие, любящие одни и те же сигареты, ненавидящие артхаус, очень похожие друг на друга, и очень не похожие. Лето заканчивается, обдавая городок холодом, днём солнце ещё припекает, а ночью — противный ветерок пробирается под одежду мурахами. Холодно снаружи, и тепло внутри, даже если лицо жутко болит — на утро будет ещё хуже. И всё равно, изнутри греет водка и новая привязанность. Взаимная. — Лен. — Раф поморщил разбитый нос. На лице ещё оставалась уже засохшая кровь, врач скорой не стал сильно заморачиваться. Подумаешь, бухие разборки, тут, на окраине, в этом притоне всегда что-то такое происходит. Кому есть дело до какого-то пацана с разбитым лицом, на нём, как на собаке, всё заживёт. — А скажи че-нить по-польски, а? — Поцалуй мне. — Ленка чуть-чуть приподнялась на цыпочки, чтобы ближе взглянуть ему в лицо. Он такой высокий. — Это ж почти по-русски. — Ну и что. — Да ниче. — он обнял её за шею, закрывая голову руками. Она совсем другая. Может быть, Рафу только сейчас так кажется, что она отличается ото всех девчонок, что ему встречались раньше. Наверное, ему и впрямь казалось. Или отличался уже он, от того себя, каким был когда-то. Она похожа на надежду. Похожа на вырвавшийся из груди крик, который всё время давил изнутри, который хотелось выкашлять, но не получалось. Она похожа на большую птицу высоко в небе. И вроде бы рядом с ней кажется, что и ты сам — птица. Знать бы ещё, куда теперь лететь. На хуй? Люстра под потолком такая тусклая, жёлтая, как будто из детства. Раф хорошо помнит такие лампочки. Где только Тоха с Настей такие взяли. От них тошно. Но другого ничего сейчас нет. И каждый раз, оказываясь в этой квартире тут была одна и та же люстра и одни и те же лампочки. И никогда Раф о них не задумывался. А сейчас, руками прижимая к себе незнакомое тело в вытянутой футболке, ему тошно стало и от люстры, и от лампочки. Но от Ленки пахнет чем-то сладким, сигаретами, немножко крепким алкоголем. Раф целует её, убирая с лица волнистые локоны, целует расцарапанные щёки, отпечаток удара Димкиной руки, и пусть люстра бесит, и пусть своё лицо болит, но она вот… облегчает его боль, которая накатывала волной изнутри. Она боится отвечать на его поцелуи, боится сделать ему больно прикосновениями, только обнимает его за талию, сжимая пальцами лого «Провинция» на спине. — Рафик. — она поднимается, шепчет ему прямо в ухо, — Я тебя никогда не обижу. Правда-правда. Слышать такое от девчонки доводилось Рафу впервые. Какое-то непривычное и даже неприятное ощущение, будто бы она всё про него знает. Знает то, чего знать не должна, чего никто не должен знать. Влезает к нему под кожу, смотрит прямо внутрь, на сердце, знает — где болит сильнее. Ощущение уязвимости перед ней. И она словно оправдывается: «Не бойся, я не сделаю больно. Только и ты не вреди мне.» Так случается, когда два человека видят друг в друге самих себя. Не полностью, не во всём, а моментами. Где-то глубоко их жизни пересеклись в одной плоскости, и там их обоих знатно жизнь шибанула. Вот они и выглядят, как загнанные зверьки, смотрят друг на друга блестящими глазами, опасаясь коснуться друг друга, опасаясь, что это тоже — враг. Откуда ж она знает? Это просто. Свой своего. Рафик тоже знает на самом деле, просто он не умеет объяснять чувства. Даже сам себе. Если бы кто-то раньше сказал ему нечто подобное, он взбесился бы. С хера ли кто-то мог подумать, что он, Рафаэль, боится боли. С хера ли кто-то мог решить, что может ему эту боль причинить. Боль? Он щас покажет, что такое боль… Он так привык, привык к себе такому, да и жив, пожалуй, только благодаря этому своему качеству — уметь справляться. Справляться не только со сложностями, но и с ненужными желаниями. Много, с кем он учился в школе, сторчались. Помнил он и парочку ребят из параллельных классов, кто сам выпилился. А он нет, жив. По вене не пускает, не нюхает. Бухает даже не всегда. Это, знаете ли, уровень. Это вовсе не значит, что совсем все, кого он знает — упоротыши и обдолбыши. Нет, есть и приличные, и работающие, учащиеся, занимающиеся собой, даже бизнесом. Люди разные, но по всеобщему мнению у такого, как Раф, путей не так уж и много — на тот свет, в тюрячку или запойное, одинокое существование. Он ведь неблагополучный. И мать у него такая. А Ласка? Какая она? Почему ОНА сейчас здесь? Что за нужда её привела? Он не знает. Он ни черта о ней не знает вообще. Всё, что между ними есть, это пара недель знакомства, сексуальное влечение, да что-то там внутри шевелится, интуитивно знакомое. Если его поливать — оно вырастет. Для всего настоящего в жизни нужно время. Жизнь подкидывает бесплатные бонусы только тем, кто родился с золотой ложкой во рту. А эти двое не из таких. Даже близко. — Я типа останусь с тобой сегодня? — он вообще-то немножко боялся ответа. А вдруг «нет»? То есть, понятно, что скорее всего «да», но мало ли, что у девчонок там в дурных головах. Сегодня «да», завтра «нет». — Не уходи. — она опускается, устала стоять на цыпочках, и сразу становится ниже, — А то потом не найдём друг друга. Она засмеялась, но совсем неестественно, вымучено. И устало. Они оба устали. Эта ночь вымотала их до предела. И физически, и душевно. И сил только и оставалось, что стянуть куртку и рухнуть в кровать, стараясь не сильно задевать подбитый глаз и разбитый нос. « — Хочешь, чтобы он тебя выебал? — Да.» В ту ночь Раф Ленку так и не выебал.