Подъездная дверь

Много раз за всё время с момента знакомства с Демоном, Ласка открывала глаза и видела перед собой его разбитое лицо. Атрибут победы, говорящий о том, что хозяин этого лица — шутки шутить не любит. Сперва это Ласке нравилось, нравилось, что он вот такой — сильный, дерзкий, как пуля резкий. Девочкам всегда нравились и всегда будут нравиться плохие мальчики, так уж повелось в этой гендерной ловушке. И это в общем и целом то не плохо, если только потом такие же штуки не появляются на твоём собственном лице. Например за то, что забыла заплатить за вай-фай. Плохой мальчик — круто. Но только тогда, когда это лишь его личное, и только для него. А когда это начинает выходить за границы его уличных развлечений, то это уже совсем не романтично. Уж Ласке то этого не знать, с её то отцом. И когда до неё дошло, что никуда она не убежала, а лишь глубже увязла, то сердце тут же принялось рваться наружу. Страшно. И она не сказать, что не пыталась. Пыталась уйти, пыталась сбежать. Жила пару недель даже у почти незнакомого парня с его ненормальной мамашей, да только толку никакого. Демон нашёл её и там. Везде, наверное, найдёт. Однажды она купила билет, собралась обратно, в Подмосковье, так он её на вокзале поймал. После того раза она больше не сбегала. И как-то… стало всё равно. Когда он спокоен, то вроде бы ничего. Улыбается ей, просит, чтоб спела. И она пела. А куда деваться? Будешь петь, как миленькая. Хотя… песни только и грели душу. А потом она, сидя на барной стойке, болтала ногами, размышляя вяло о том, как сегодня закончится день, облизывая губы, качая головой в такт музыке. Болтала ногами в воздухе — когда встретилась своими голубыми глазами с карими, и тогда подумала: «Вау. Какой парень. Я б ему пела. Или дала. Или и то и другое.» Некрасиво быть такой? Может и некрасиво. А какой быть красиво? Поживёшь вот так, на острие ножа, и любая мелочь, вроде чьего-то взгляда покажется бальзамом на душу. Ласка и не рассчитывала, что однажды, когда-нибудь сможет даже дотронуться до него — незнакомого. Не думала, что получит возможность самой касаться его. И сердце не верило. И сейчас не верит. До сих пор. — Раф… — она проснулась от того, что он душил её рукой, обхватив за голову. Дышать сложно, но вдыхая — от него пахнет мужским дезодорантом, сигаретами и перегаром после палёной водки. Его рука тяжёлая, а повязки на лице пропитались кровью. Но он дышит ровно, и будить его совсем не хочется. Он кажется таким измученным. Какую жизнь он жил до их встречи? Ласка чуть приподнялась, выползая из-под его руки и уставилась на его лицо. — Пиздец… — тихонечко шепнула она, разглядывая пышно цветущие синяки, иссиня-чёрные, разбитые губы. Хочется вылечить его раны. Он такой из-за неё. Чувство вины противно ноет. Но не так сильно, как ощущение счастья. Даже так, даже если так. Им вместе хорошо. А если не будет ран, будет же ещё лучше? Он же пришёл не просто так. Ласка повернулась на бок, к нему лицом, и уткнулась носом ему в шею. Хочется его целовать. Много и куда попало. Лишь бы донести до него свои чувства. Он ведь поймёт, он всё поймёт. — Рафик… Рафаэль… — она закрыла глаза, касаясь губами его шеи. Он солёный, грязный весь. И это тоже приятно. Она подвинулась так близко, насколько могла, чтобы не разбудить его. Обняла рукой, положив ладонь на лопатку. Это совсем новое тело, оно впервые так близко. И его так хочется. Какой он, когда ему хорошо? Как он двигается, как дышит? — Хочешь Сладких апельсинов Хочешь Вслух рассказов длинных Хочешь Я взорву все звёзды Что мешают спать… — Ты че там шепчешь? Колдуешь что ли? Ласка сразу задрала голову. Интересно, когда это он проснулся. — Больно? — Да не. Нормально. — ну само собой, а что он ещё скажет, — Ты это… Он повернулся на спину и потянул её за руку, затаскивая на себя. — Че, дерьмовое утро, да? — Бывало и куда хуже. — Ласка поморщилась, — А у тебя? Она положила ладони ему на грудь и упёрлась в них подбородком. Они уже смотрели друг другу в глаза, но совсем при других обстоятельствах. Тогда было влечение, но не было близости. Теперь есть и то и другое. Как у Марины и Улая. Почти так. — Нормально. — он положил руки ей на талию, просовывая пальцы под майку. Там только тело, только кожа. Там больше нет одежды, под майкой только она — тёплая. Это новое тело для него, и она лежит сверху, коленями сжимает его бёдра. Лицо болит пиздецки, но признаваться нельзя. Иначе получится, что он пиздабол. — Хотела че то спросить, но смотрю на тебя и всё забыла. — она чуть приподнялась, упираясь руками в кровать по бокам от него, подвинулась вперёд, наклонилась над его лицом и смотрела несколько секунд, ощущая, как он гладит её под майкой. Рёбра, лопатки, позвоночник, талия, живот, поднимается выше, обеими руками касается груди. Приятно, когда он пальцами цепляет соски. Он ласковый, трогает осторожно, потому что пока ещё не знает, что можно, а чего нельзя. Ласка смотрит на него — этот парень не сделает ей больно, он любит, когда в его руках тело кайфует, а не страдает. Он такой, это в его руках чувствуется. — Ну ты таблеточки для памяти попей что ли. — Ебать ты язва! — она засмеялась, наклонилась. Хотелось его поцеловать, но он такой побитый. И она, закрыв глаза, тихонько коснулась его губ. Осторожно, чтобы не сделать ему больно, она же обещала. Чуть-чуть лизнуть его. Они ещё даже ни разу с языком не целовались. Это так странно. Но зато сейчас сердце так бешено колотится в груди, он наверное чувствует, потому что трогает её. Открывает ей навстречу рот, чтобы она могла просунуть внутрь язык. Влажно, пахнет водкой, на вкус солёно. Считается ли это за первый поцелуй, или считать тот, ночной. Но он плохо запомнился. А этот хочется запомнить. Растянуть. Пока он там руками гладит её тело. Целовать его, с закрытыми глазами, резко выдыхать каждый раз, когда он неожиданно сжимает руками тело. Он в ответ хватает больными губами её губы. Губы сухие, а языки мокрые, и там во рту — то у неё, то у него — они приятно трутся. Двигаются хаотично, сплетаясь. Отрываться не хочется, хочется наоборот глубже, влезть друг в друга. Ласка не открывает глаза, целует его не глядя. Не потому, что он страшно побитый. Потому что так его руки ощущаются ещё ближе. И поцелуй, медленный, чувственный, дрожью прокатывается по всему телу. Она забирается руками ему под майку, на которой за ночь высохла кровь, превратившись в сомнительные багровы пятна. Майку можно выкинуть, не спасти уже. Под ней гладкое тело, и при каждом движении чувствуется, как под кожей сокращаются мышцы. Приятное тело, сильное тело. Раф тянет её за майку, и она поднимает руки, давая себя раздеть. Остаётся в одних трусах. Сидит на нём сверху, дышит рвано. Худая, рёбра торчат. Волнистые волосы падают на плечи, а когда она наклоняется, лезут Рафу в лицо, и он дует на них, убирает руками ей за уши. Какая она странная. Такая красивая. Двигается, на инстинктах, бёдрами, приятно трётся о стояк. — У меня презика нет. — вспоминает Раф. — Ну значит без него… — она кладёт руки ему на плечи, наклоняется, прижимаясь к нему всем телом. — Не, ты че. — Рафа как током дёрнуло, но она вдруг тихо засмеялась. — Да ты глупый что ли? Я ж не об этом. — Как эт? — Ты тормоз немножко, да? — она улыбается ему, смотрит прямо в лицо. Заметно, что сама смущается, но дышит с придыханием, на лице прилипла к высохшим слюням засохшая кровь. И Ласка тянется и снова целует его, увереннее. Ей уже не так страшно, он позволяет. Он тоже хочет. — Закрой глаза. — она шепчет ему прямо в ухо, открывает рот, хватает его губами и так хорошо, когда она дышит туда, выдыхает протяжное «ааххх», — Не открывай. Ласка тянет руками его майку вверх, спускается. Он чувствует, как она сползает у него между ног. Кладёт руки ему на рёбра, наклоняется, целует грудь. Не так, как целовала его лицо — жадно, широко открывая рот, языком лижет соски, слышно, как чмокают её губы. От этого член болит уже невыносимо, будто вся кровь с тела прилила туда, вниз и пульсирует там в желании выплеснуться. Это словно издевательство, но такое приятное. У неё нежные руки, она ими гладит его плечи, грудь, живот. Поцелуями спускается ниже, языком проводит от резинки спортивок до пупка и ласкает углубление, стягивая штаны вниз. Он на вкус совершенно грязный. Потный. И она всё равно сделает ему минет. Ей нравится, как от него пахнет. Нравится смотреть, как он дышит, задерживая иногда внутри дыхание, чтобы не выпустить лишних звуков из груди. Хочется делать ему приятно. Ей, Ласке, приятно, что приятно ему. У него член такой твёрдый, в трусах намок. Если бы у Рафа не было разбито лицо, то можно было бы и шестьдесят девять, раз нет гондона, но ладно… ничего… потом. Сейчас можно просто отсосать. Вытащить его член из трусов, погладить пальцами. При свете так неловко. Поэтому она попросила его закрыть глаза. Интересно, сдерживает ли он обещание — она боится поднять на него взгляд. В темноте делать минет куда проще. Ну… когда так плохо знакомы. Вот будь они вместе давно. Вот бы однажды они были вместе давно. Касаясь пальцами головки, она размазывает вытекающую смазку. Приятно, скользко. — Ты бля меня убьёшь щас… — Рафу хочется закрыть лицо руками, но он вовремя останавливается, больно прикасаться. Он к такому не привык. Не привык, чтобы девчонка так медленно его ласкала. Как-то всё обычно происходило быстро. Важен был результат, на процесс особо внимания никто не обращал. Поэтому Демон не хотел её отпускать? Потому что она такая? Нежная. Ласковая. Чувственная. Кому захочется отдать такую девчонку, не похожую ни на что, что в принципе могло светить такому, как Демон. Да и Рафу такая не светила. Он и не знал, что такие в реальности бывают, думал, это киношные выдумки — вот так нежничать. Что-то там из пятьдесят оттенков говнища позерского. — Тихо ты… — шепнула она ему снизу вверх, и её шёпот холодком пробежал по влажному пенису. Она высунула язык и лизнула головку, немножко, потом ещё, сильнее, надавливает языком, обхватывает губами. Целует его, размазывая пальцами слюни по всей длине. И каждое движение — как током по нервам. — Боже бля… у меня ща сердце встанет. Ласка в ответ больше ничего не говорит. Раф слышит, как чавкает его член у неё во рту, слышит, как она протягивает такое возбуждённое «мммм», рукой сжимает пенис у основания, вытаскивает иногда его изо рта, лижет, целует. Боже, когда она его целует, Рафу кажется, что его по башке ударили, и теперь всё кружится и в глазах светятся ёбаные звёзды. А она не останавливается, свободной рукой гладит низ живота, пальцем пупок ласкает, выступающие кости по бокам сжимает, и сосёт, смешивая свои слюни с вытекающей смазкой. Может и хорошо, что презика не оказалось. Это самый странный и самый неожиданный минет в жизни Рафа. — Лен, я щас кончу. — он хватает её руку, блуждающую по его торсу, и сдерживать стон уже не получается. Она держит его за руку, сцепляет с ним пальцы. Просовывает напоследок пенис так глубоко, что приходится задерживать дыхание. Раф тянет её за руку наверх, и она поднимается, слушаясь его движений, не выпуская из рук его член, ощущая, как по пальцам течёт теплая сперма. — Вот видишь. Можно и без презика. — Ласка упирается лбом в его грудь и дышит, восстанавливая сердечный ритм. Раф молчит какое-то время, осознавая, что это такое только что произошло. Что это за оргазм такой. Почему с ней не так? Когда это вообще для него, двадцатичетырёхлетнего, секс превратился в рутину и обязанность? И почему вот так нельзя с другими? Почему другие не хотят такого? Почему они (другие) не хотят за такое в ответ тоже что-то получать? Ведь он никогда не отказывался делать приятно. Почему с Лаской звёзды в глазах, и в мышцах дрожь… Раф ещё долго тяжело дышал, обхватив её голову руками. Она всё ещё сжимает его член, прижимаясь губами к груди. Чувствуется её влажное дыхание, она лежит, слюнявит его там, целует. И это приятно. — Я думал, у меня хуй отвалится. — Ртуть упала И листва за окном шелестеть перестала… И вдвоём под одним шерстяным одеялом… остаёмся зимовать… Остаёмся зимовать… Океаном… С головой уходящим в песок караваном… Никогда не прочесть этих сток… даже странно Я не знаю, что сказать… Она пела, и её голос глухо терялся где-то у Рафа в подмышках, оседая на его теле мокрыми поцелуями. — Ёбнутая ты такая, я балдею… — Правда? — она подняла на него взгляд. Она знает, что правда, но хочется услышать ещё. Пусть он скажет ещё. Да, вот сейчас пока он говорит и делает примерно то же самое, что и Демон. Но с ним совсем не страшно. Страшно без него. И ещё страшнее задавать вопрос «а что дальше». Страшно спрашивать, потому что совсем не хочется, чтобы за неё, за Ласку, снова получал этот парень. Чтобы его опять били в лицо. Или ещё куда. Разве он чем-то заслужил? Она знает, что не заслужил. Но теперь ей хочется его ещё больше. Хочется принадлежать — ему. — Ну вот. Я разок в ебало за тебя получил, теперь ты обязана на мне жениться. — он засмеялся, собирая руками её волосы на затылке, и ей вдруг полегчало. «Разок получил» — значит больше получать не собирается. Может, и ей не придётся? Пока они трепались, лежа полуголыми в чужой постели, в дверь позвонили. Ласка, как собака Павлова резко подскочила. Сложно не реагировать, когда где-то там, фоном, греется на груди тревога и страх. Слышно было, как Настя, громко топая прошла из комнаты. А через минуту бесцеремонно распахнула дверь в комнату. — Иди, придурочный. Бывшая твоя пришла. Вы меня достали уже… — она выглядела замученной. — Ты что ли не спала? — Ласка спешно натянула футболку. — Не. С пацанами до утра пивас пили у подъезда. — Антоха те пизды не дал? — Раф завязал шнурки на спортивках и поправил кровавую майку, — Ой бля. — Я те щас пизды дам, лысый. — она ударила его в плечо. Ласка немножко завидовала их близости. Они знакомы давно, знают друг друга хорошо, могут друг над другом шутить ничего не стесняясь. Они близки, как брат с сестрой. Нет, Ласка не хотела бы быть ему сестрой, она совсем не об этом думала. Ничего такого. Просто хотелось бы знать его лучше. Может быть, даже немного подстраиваться под него. Она такая, какая есть — немного хамоватая и странная потому, что не умеет по-другому защищаться. А с ним вдруг можно быть и немножко порасслабленнее… Он ведь тоже совсем не такой, каким кажется. — Ян. — Раф отвёл Янку в сторонку, за дверь. В подъезд. Закрыл за собой дверь и наклонился к ней, положив руки на плечи, — Не приходи ко мне больше. — А что будет, если ты захочешь ко мне прийти? — Я не захочу, даже если вокруг все бабы вымрут. Даже если не будет ни одной дырки, куда вместо пизды можно будет хуй сунуть… я не приду. Я заебался. — Ты что ли думаешь, с ней по-другому как-то будет? Из-за неё тебе ебало сломали. И ещё ни раз сломают. Раф выпрямился, хрустнул шеей и шмыгнул носом, засунув руки в карманы. — Да пусть ебашит. Похуй. Она то меня не трогает. — Ты меня боишься? Рафик, ты ебанулся? — Я устал от тебя и твоей ебанцы. — он ответил немного резко, даже сам, видимо, не ожидал, — Типа… у тя в башке бардак. Приберись, Егорова. Он кивнул ей головой и хотел уже зайти обратно, но она его остановила. — Я Белову всё расскажу, если ты со мной нормально не поговоришь. Расскажу, где она. И где ты тоже. — Да пиздуй. — Раф пожал плечами, — Ты че бля, думаешь я его боюсь? Думаешь, я получил пизды, потому что вдруг в обсоса превратился? Дура что ли? Хотя че я… — Значит я сама её угандошу. — Иди. — он отошёл в сторону и кивнул на дверь. Ну… идея, признаться, так себе, но Раф хоть и тормоз немного, всё же знает, что ничего она сейчас не сделает. Может, позже. — Раф, когда всё по пизде пошло? — Янка больше не ревела, наверное за эту ночь выжала себя до капли, нечем было больше просто плакать. Когда что-то имеешь, привычное, родное, то кажется — что бы ты ни делал, оно всегда будет, и никогда не ускользнёт, тем более, что ускользать некуда. Но потом с каждым твоим новым шагом ты всё сильнее и сильнее теряешь контроль, до тех пор, пока не понимаешь, что в руках у тебя уже пусто. А не нужно было так яростно сжимать, со всей дури разламывая на куски то, что стоило бережно хранить. Пусть это даже сердце, терпение и уважение такого парня, как Раф — ни черта за душой не имеющего, безродного и нищего. Но… Ведь именно такой он нужен. Любит Янка его такого. Не кого-то другого. Только вот… — А было вообще когда-то нормально у нас? Было чему по пизде то идти? Янка немного опешила. Раф никогда с ней так не говорил. И не был таким откровенным. И даже теперь, когда у него только один глаз видит, его взгляд уверенный. А она раньше и не замечала. А что ещё она в нём не замечала? Чего ещё она о нём не знает? Злость и бессилие порой терзают посильнее любого горя. Горе есть, но фоном. А злость, обида и чувство никчёмности, слабости — всегда впереди. И начинаешь думать, где это ты ошибся? Только… выходит, что нигде. Каким бы хорошим или плохим ты ни был, если ты — не тот — не та — то этого не изменить. Не заставить кого-то через силу, вымучено снова принять себя. Заставить себя любить, заставить себя хотеть. Как раньше. Можно пробовать, но это как тащить за собой труп собаки. Любимый питомец давно уже сдох и воняет, а ты всё таскаешь его во двор на прогулку. — Раф, я Демону ничего не говорила, ты ж знаешь. Он там не вовремя просто… ну… — Да я знаю. А ты как поняла, че она тогда сказала? Янка фыркнула, засовывая руки в карманы и взглянула Рафу в глаза исподлобья. — А че потаскуха могла ещё сказать? Я… — она кивнула куда-то назад, себе через плечо, — На следующей недели в клубешник поеду. С девками. Поедешь со мной? — Чтоб ты там меня перед всеми по пьяни говном полила? Янка ничего не ответила, развернулась и быстро спустилась к выходу. Она вышла, а Раф постоял ещё несколько секунд, наблюдая, как медленно закрывается подъездная дверь. Ползёт потихоньку, а когда доползёт, то прилепится магнитами и перестанет пищать. Закроется. Точно так всегда заканчивается какая-то очередная глава в жизни. Вроде бы муторно, тягостно, долго. Пищит, тянется устало воспоминаниями, общими, на двоих. А вроде бы… да пусть блять она наконец уже закроется и заткнётся нахуй, заебала пищать. И Раф не видел, как Янка на улице остановилась на секунду, глядя в окно на первом этаже, откуда выглядывала Ленка. Та сложила большой и указательный пальцы кружочком, поднесла ко рту, внутри упираясь языком в щёку, изображая минет. Закатила глаза, облизала губы. — Сука. — Янка показала ей фак и зашагала к остановке. Зря только на автобусе ехала. Можно было бы и вообще хуй забить. Вот нехуй было париться вообще. За что? За что бороться то? Теперь, когда уже точно всё, это кажется каким-то глупым, неестественным, далёким, незначительным. И то, как она только что стояла перед ним, а он смотрел на неё с высоты своего роста, своим разбитым лицом — хуйня какая-то неловкая. Стыдно. Перед самой собой до опиздения, до тошноты стыдно. Янку мотает из крайности в крайность, за истерикой наступает тихое, пугающее спокойствие. Только оно всегда мнимое. Не только у Янки. У многих людей так. Кажется, что ты в раз, в одну секунду справился сам собой, со своим нестабильным состоянием, взял себя под контроль, но это не так. Иллюзия. Потом будет хуже. Но это потом. — Ты злая. — бросила Ленке Настя, ковыряя ложкой йогурт в стаканчике. — Ваще пох. Пусть злая, пусть шлюха, и так все знают. — Ленка махнула рукой, — Я до каких пор буду из-за чьей-то спины выглядывать… — она вдруг совершенно серьёзно взглянула Насте в глаза, и та не нашлась, что ответить, — У меня толковый парень то был лишь один раз, и то недолго. Я и не помню, когда последний раз делала что-то, что мне бы нравилось. И если нужно бля получить пизды, чтоб ему отсосать, — она махнула рукой в сторону коридора, имея в виду Рафа, — ладно. Получу пизды. Но буду отсасывать ему до тех пор, пока он не скажет, что больше видеть меня не может. Мне похуй, Насть, похуй уже… Настя стояла, привалившись плечом к холодильнику, застыв с ложкой в руках, и слушала этот отчаянный монолог. — Да соси на здоровье, я ж не против. — рассеянно отозвалась она, выкинула стаканчик в урну и поплелась в ванную. В коридоре на корточках, прислонившись спиной к стене, сидел Раф. Он приложил палец к губам, а Настюха наклонилась и шепнула ему на ухо: — Вы ёбнутые оба. Наверное. Наверное да. Только Ласка вот такой ёбнутой уже давно мечтала быть. Мечтала, чтобы было ради чего быть ёбнутой. Как же отчаянно ей хочется, чтобы эти грабли отличались. Пусть это тоже буду грабли, которые вдарят больно ей по башке, пусть. Лишь бы оно того стоило.