Вместе

Ночь, жутко похожая на десятки других таких же тусовочных ночей, ночь, жутко не похожая ни на одну из этих ночей — кончилась быстро. Хотя некоторые моменты Рафу и Ласке показались вечностью. Правда, он не сказал ей всей правды. В тот вечер не рассказал. Представил, что она почувствует, и немножко умолчал. Потом. Он потом скажет. — Плохо? — Раф нашёл Ласку в ванной, умывала лицо. Та подняла на него взгляд. Лицо мокрое, ресницы слиплись и капли падают с губ ей на платье. — Да не. Нормально. — улыбается, точно не врёт, Раф видит, — Че то просто жарко стало. Раф ещё раз окинул её взглядом. Стоит в платье. Маленькое, чёрное. Купила, наверное. На колготках затяжка, ползёт куда-то вниз стрелкой, как будто так и должно быть. Волосы с отросшими корнями подметают плечи локонами. Тряхнёт — и посыплется серебряная пыль. «Мерещится… то ли большая то ли малая медведица. Мерещится…» — Нормальные вроде выходные, да? Ласка заулыбалась в ответ, чуть-чуть поплывшими глазами. Резко обняла его за талию, прижимаясь лицом к шее. — Рафик. У меня от тебя башню сносит… — она говорит, смеётся сама над собой. Поднимает голову, смотрит в лицо. Кладёт руку ему на шею, гладит затылок, уши, скулы. Рафик, от которого сносит башню, наблюдает, как она моргает, потому что вода, что она не вытерла, попадает ей в глаза. Он наклоняется к ней, целует её в глаза, слизывает капли с её лица, и она поднимается на цыпочки. Она так всегда делает. Особенно, когда на ней нет обуви. Поближе. Целует его в ответ, по-пьяному жадно, сладко. Хватает губы, ласкает своим языком его язык. Рукой лезет под футболку, проводит пальцами по позвоночнику, пересчитывая позвонки — один-два-три… Приятно, сжимает лопатки. И хочется её раздеть, целовать по всему телу, нюхать, как она пахнет. — Давай быстренько. — Раф закрывает за собой дверь, разворачивает Ласку, прижимает её спиной к двери, наклоняется, целует, ощущая, как она отвечает. Руками обхватила его за шею, облизывает лицо, засовывая язык ему в рот. Глаза закрывает, дышит глубоко, отрывисто. Для Рафа это «быстренько» не такая уж эксклюзивная практика. Но никто не отменял такой бесстыдный трах и с людьми, которых любишь. Любовь то сама по себе не такая уж и невинная штука. Даже иногда гадкая. А секс в чужой ванной вовсе не плох, кстати. Даже весело. — Колготки не порви. — сквозь поцелуи шепчет Ласка. — Да они у тя и так все драные. — справедливо возражает Раф, руками стягивая с неё колготки вместе с трусами. Платье ползёт наверх, оголяя круглую задницу, прижимающуюся к двери. Интересно, сколько задниц в общей сложности прижималось к этой двери в ванную за всё время, пока Настюха и Антон тут живут. — Ну тогда похуй. — Ласка быстро соглашается, сжимая пальцами его шею. Раф быстро натягивает презик, сжимает рукой член, словно проверяя, точно ли резинка на месте. — Давай, иди сюда. — он разворачивает её спиной, прижимается к заднице, трётся членом между ног. Тёплая такая. Просовывает руку под платье, гладит бёдра, поднимается, живот, пупок пальцем ласкает. — Охренеть ты всё-таки кайфовая… — Раф немножко ещё потёрся головкой члена о её влажную вагину, и просунул его внутрь. Быстро, до конца. Так, чтобы она резко выдохнула, упираясь ладонями в дверь. Ласка немножко вскрикнула, тогда он закрыл рот ей ладонью, второй рукой обхватив её за бёдра, заставляя двигаться себе навстречу. — Тише. Не кричи. — он наклоняется к ней, шепчет на ухо, сдувая волосы в сторону, не останавливаясь. Двигается, ощущая, как с каждым толчком между ног у неё сильнее намокает. Со спины ему не видно, как она закатывает глаза, но чувствует рукой её открытый рот. Она дышит влажно, губы мягкие, иногда высовывает язык, лижет его ладонь. Тогда Раф просовывает пальцы ей в рот, прижимает язык, проводит по зубам. Она немного их прикусывает. Приятно. Хватает их губами, по очереди обсасывает. Тихонько стонет. Хочется стонать громче, но он ей не даёт, хоть и двигается быстро. Ему нравится вытрахивать из неё эти короткие, тихие всхлипы. Под платьем Ленка вспотела, кожа чуть-чуть липкая. Тело возбуждённое, разогретое алкоголем и напряжением. Она сжимает руки в кулаки, хочется их куда-то деть, что-то ими схватить. Шею или руки Рафа, сжать, ногтями оставляя следы на коже. Сильнее. — Сильнее… — едва различимо стонет она. — Так? — Раф прижимается губами к её уху, волосы лезут ему в рот, но он всё равно тяжело дышит. Дышит шумно, немножко стонет. Чтобы она слышала, как сильно он возбуждён. И каждое его движение — бешеный, агрессивный толчок. Полностью оказаться внутри, удариться о её упругую задницу, круглую, с маленькой родинкой с левой стороны возле поясницы. «Затрата всех чувств и экономия Моя любовь Как анатомия. Можешь ответить или скрывать Но глаза не будут не будут молчать…» Тайный секс. Который совсем не тайный, но принято его таким считать. Принято считать, что если дверь закрыта, то за ней ничего не происходит, даже если остальные прекрасно знают, что именно там такое творится. Принято считать, чтобы не плодить зависть, насмешки, нежелательные вторжения в личное пространство. Оставить для себя эти двадцать минут. Когда вокруг протекает жизнь, ненадолго отвернуться от неё и сделать друг другу хорошо. Быстро, торопливо, яростно. И да, на утро будет похмелье, и немножко стыдно, но только совсем чуть-чуть. Весь стыд сглаживают поцелуи, признания. За эти двадцать минут забываешь, какая жизнь короткая, и какая порой сложная — тоже забываешь. И не думаешь, последняя это любовь, или первая, или вовсе не любовь. Но лучше бы, конечно, любовь, правда? Ночь кончилась. Хорошая-плохая ночь. Ночь, оставившая после себя неприятное ощущение незавершённости. Это чувство пройдёт со временем, на него наложатся ещё многие и многие другие чувства, придавят собой эти иголки под кожей. Забудется. Сменится. Потому что жизнь продолжается. Сказать, что при рождении всем даются одинаковые шансы — жестоко напиздеть. Но например у Рафа, у Димки, у Ласки с Янкой, и Настюхи с Антоном — шансы одинаковые. И ещё у сотни парней и девчонок они такие же. Шансы на свою собственную жизнь, вырастить себя, понять, какой ты, и где твоё место. Но кто-то осознаёт, что без движения, без переосмысления, без чувства реальности с места не сдвинуться, а кто-то — нет. «Найти себя» — слишком громко звучит, слишком пафосно, вычурно и киношно, но может, если не «найти себя», то хотя бы пересмотреть свои границы, приоритеты, выстроить наконец планы… Без движения никак. Лишь бы понимать, куда двигаться. Бежать за автобусом можно. Но не прибежишь никуда, кроме пустого и одинокого тупика. И хорошо, когда в душе есть что-то, что ещё может напомнить, что имеющиеся шансы (пусть и не большие) можно использовать иначе, и не биться головой о бетонную стену в ожидании, что на тебя свалится нежданное-негаданное счастье, удача. Не разбивать руки в кровь, не получая взамен ничего. «Разбивайте руки в кровь ради важных вещей. И если даже нет перед собой глобальной цели мировой значимости, это вовсе не значит, что имеющиеся цели — плохие, неудачные.» — Раф думал так, ну, или примерно так. Глядя в чужой потолок, в чужой квартире. Только жизнь уже не чужая, не кажется чужой. И девушка рядом — не чужая. Спит, отвернувшись к стене, просунув руки под подушку. Не чужая девушка на чужой подушке. Красивая или не красивая? Как-то вроде бы и уже не очень важно. (Но конечно красивая, любимые люди всегда красивые). Рафаэль долго на неё смотрел. Он потом часто будет на неё так смотреть. Не потому что она фантастическая, неземная, совершенно особенная. И даже уже тогда, и по прошествии времени, она будет для него простой и обычной — ясной, честной. Но это его девушка. И она делает его счастливым просто потому, что есть. И что важнее, он знает, что это работает и в обратную сторону тоже. «И страшно и смешно И тесно облакам И кругом голова По буквам по слогам Возьми мои слова И брось к её ногам… Скажи, что я её люблю…» Наверное, всё-таки можно наладить жизнь и среди пиздеца. Вероятно, это непросто, и для этого нужно иметь определённое мужество. Меняться самому, глядя как вокруг всё остаётся прежним. Бережно хранить то, что успел добыть в каком-то абсурдном бою с миром, да и с самим собой. — Ленк. — Раф потряс её за плечо. Та подняла голову, соображая, почему пришлось открыть глаза. Смотрит сперва вопросительно, потом улыбается и морщит нос. Вроде бы сердитая, что её разбудили, но не всерьёз. — Я, кажется, ещё пьяная чутка… — роняет голову обратно на подушку. — У тя когда день рождения? Она немного подумала, словно вспоминая. — В июне. А че? — Стрёмно будет, если проебу. — Раф рукой обхватил её голову и потянул к себе поближе, — Злиться будешь. Ленка в ответ рассмеялась. Это такая чушь, день рождения. Подумаешь. Она бы вот и не вспомнила. А Раф почему-то вспомнил. Да и он бы не вспомнил, если бы вдруг не подумал: «А как жить с человеком, даже не зная, когда у него день рождения. Вродь неправильно как-то…» — А твой? — В январе. Всё, ночь кончилась для зимнего парня и летней девчонки. И для всех остальных миллионов — парней, девчонок, мужчин женщин — населяющих хмурые муравейники — тоже кончилась. А где-то в другом месте, на другом конце — началась. Так всегда будет — по кругу. Бесконечный круг, не увидеть финиша, не разглядеть — мы слишком мало живём. И хорошо. Не надо. Пусть кажется, что это никогда не закончится. «Думают люди в Ленинграде и Риме, что смерть это то, что бывает с другими…» — Ты че делаешь? Янка обернулась на голос отца, застыв над ворохом одежды. — Съезжаю. Ты ж хотел. Мечты сбываются. Или не очень. — она сама себе усмехнулась. Усмехнулась, потому что вдруг поняла, что у самой неё никаких мечт и нет вовсе. Ничего не хочется и ни о чём не думается. — На что жить будешь? — Бабуля подкинула чутка. Пока работу не найду. Хватит. Ниче. Не сдохну… — с моста и впрямь больше прыгать не хотелось. Даже и не понятно, почему. Просто в тот день передумала, когда Ромку увидела, и больше об этом никогда не задумывалась. Она думала о Рафе, о Ласке, о Ромке. И о себе. Хотелось попробовать отыскать тот нехитрый смысл, который поддерживает желание жить и нежелание прыгать с моста. Он же есть. Наверняка есть. А у неё есть время для поисков. — Ну ты блять шаболда… Не поймёшь вас, сопляков. Янка не ожидала от отца какого-то особенного волнения за свою судьбу, но и тем легче было. И даже становилось удивительно, как до сих пор Янка тут держалась. Что-то зацепило её и грузом тащило под лёд. И она плыла, сама того не замечая, в ледяной воде. Но вот стоило только решиться, как в груди полегчало. Пусть оно останется где-то там, Ласка, Раф, нерождённый ребёнок, Димон на побитой тачке, настюхина квартира. Будут другие квартиры. Наверное. Стоя у подъезда в ожидании такси, которое ползло с другого конца города (а это минут десять), Янка задрала голову, пялясь на балкон на пятом этаже. Ромка тоже где-то там останется. Странный, смазливый блондин Ромка, о котором Янка так толком ни черта и не узнала. Только лишь, что пахнет от него приятно, трахается он хорошо и любитель по вене пустить. Но это тоже была связь. Просто почему-то слишком быстро оборвалась. И от этого на душе тоскливо. — Э! Ты чего это? В отпуск? — Грач махнул рукой. Янка его не заметила. Ни его, ни Рафа. Думала о своём. Ленки с ними не было. — Да не. — Янка закурила, глянув мельком на ползущее в телефоне такси, — Сваливаю. — Куда эт? — Раф забрал у неё зажигалку и тоже закурил. — От вас подальше. От ваших ебал довольных жизнью. — она улыбнулась, но без сарказма. Пусть остаются довольные, похуй. Может, и она когда-нибудь тоже… Попрощались они как-то просто. Бросили друг другу «покеда», да Янка села в такси и уехала. Раф шмыгнул носом, проводил тачку взглядом. — Слушай, братан… — он прищурил глаза от попавшего в лица дыма, — Ты ж типа норм учишься? — Ну местами. — Грач принялся ржать, вспоминая, как они на парах пивас пили. — Помоги Ленке. — Я уж думал, тебе. Тут уже ржать начали они оба. — Да бля, я такой сук ученик, охуеть не встать. Хорош одной шараги. — Да так-то запросто. А че она хочет? Она хочет жизни. Обычной, где что-то получается, а что-то нет. Где есть место нервным переживаниям, неудачам, удачам, воспоминаниям, стараниям, провалам и победам. В масштабе мироздания это такая чепуха, Но кому оно впёрлось это сраное мироздание. Пошло оно. Большой, просто огромный фак тебе, Вселенная. За то, что такая равнодушная, такая огромная и холодная. Но если можно на маленьком клочке, застроенном панельками, найти себе счастье, то спасибо. «Зачем нам верить в эти сказки… Зачем нам слушать чьи то песни… Нам хорошо а это значит Что мы… Что мы, возможно, будем вместе…»