In my family

      Даже в свой выходной Дэйв не выспался, а всё из-за этой дурацкой школы, в которую надо было отвести младшую сестру.       Хайв рос в многодетной семье, где был старшим ребенком. Соответственно, сразу после рождения своего брата, он забыл о том, что такое безответственность и безмятежность. Повзрослеть ещё до школы — такое себе достижение.       Также, на многое повлиял переезд из Эдинбурга в Лондон, когда Дэйву только исполнилось восемь. Мальчик успел впитать в себя многое (что было присуще только шотландцам), и отучить ребенка от этого было практически невозможно. Школа стала настоящим адом: Дэйв почти не знал английского, говорил с жутким акцентом, так ещё и привлекал внимание окружающих нетипичной внешностью. Тонкий и низенький, хрупкий, как первый ландыш, он быстро стал жертвой издевательств и насмешек.       Изо дня в день возвращаясь домой в испачканной форме и с раскрытым настежь ранцем, он выслушивал ворчание матери, уходил в свою комнату и несколько часов молча лежал на кровати, представляя, как в классе все его любят, как все хотят с ним дружить.       К двенадцати друзей у него так и не появилось, но зато отец купил ему гитару, и теперь Дэйв мог играть на ней, а не валяться в кровати без дела. Свою первую гитару он так и назвал — Гитара; и с ее появлением личного времени и пространства становилось больше: брату и сестре запрещалось заходить в комнату без стука, а родители обходились окриками, чтобы Дэйв шёл ужинать, мыть посуду, убираться и многое другое в геометрической прогрессии.       Когда Дэйв еще подрос, то наконец понял, что его одноклассники смеются не над ним, как таковым, а над его происхождением. Всё прежде начиналось с «Эй, ты, любитель юбок!», а заканчивалось «Ну у тебя и рожа, козлина», поэтому парень сделал вывод, что быть неангличанином в Лондоне, значит подвергаться издевательствам и всякого рода унижениям. Англичане, как отдельный вид, вызывали у Дэйва неприязнь.       — «Они чопорные, лицемерные и гордые. Они любят только себя, а шотландцы, ирландцы и валлийцы для них — прислуга, что-то по типу раба на повышении», — такое определение закрепилось в голове Хайва на долгое время.       Пока родители продолжали воспроизводить потомство, Дэйв продолжал учиться отвечать на шуточки и менять пеленки. Чтобы выжить в школьной иерархии, парень сильно попотел, чтобы научиться язвить и затыкать рты. С каждым днём его язык становился всё острее и острее, и, дотронься кто до него, то сразу бы потекла кровь.       К шестнадцати годам Хайв умел отменно играть на гитаре, язвить, готовить, пеленать детей и перепродавать траву за неплохие деньги. Сам он не курил — знал, чем это закончится. Просто перепихивал конвертики по чужим карманам и забирал деньги. Вскоре он накопил на гитару и прекратил заниматься этим делом.       По окончании школы Дэйв даже не знал, куда ему податься — учёба не разжигала огня в сердце, а сидеть на шее у родителей он не мог, ведь помимо него в семье было ещё четыре ребенка. К слову, никакой родственной привязанности по отношению к родителям, брату и сестрам Дэйв не испытывал. Мать надоела ему еще в начальной школе, брат был слишком тупым, а сестры приставучими. К отцу он мог относиться нейтрально, если бы не вечные упреки в том, что Дэйв обязан показывать младшим пример, а не быть обузой для семьи. Поэтому, когда Дэйв отмучался в школе, то устроился на работу, и как только приносил в дом деньги, то при всех клал их перед отцом и говорил:       — Вот. Это вам от обузы.       После этого мать чуть ли не плакала навзрыд, а отец прятал глаза, ведь понимал, что Дэйв не отстанет: он будет медленно терзать, гонять их с матерью из угла в угол так, как это делает хитрая сиамская кошка с мышью.       Среда влияет на развитие организма — змея копит яд, чтобы ужалить, кошка точит когти, чтобы оцарапать. Дэйв научился быть чёрствым, чтобы никто не ранил его в ответ.       В 68-м Хайв стал хиппи, как бы это понятие не разнилось с его натурой. Дэйв приспособился — он отрастил пышную чёрную гриву, носил тряпки с узорами и перья больных уличных голубей в волосах.       Хиппи обещали, что повсюду будет мир и равноправие. Справедливость и любовь. Увы, всё это оказалось лишь иллюзией, темой для диспутов той самой накуренной молодежи, валяющейся в парках на грязной траве.       Дэйв терпел. Он хотел, чтобы всё это не было тщетно. Он рисовал листовки и плакаты, выискивал волны, по которым вещала Америка, чтобы переписать последние новости и знать о положении дел в той далекой стране.       — «Я хотел бы жить в Америке», — тянул какой-то там Рори, когда обнимал его девушку.       — «Я хотел бы жить», — думал Дэйв, когда раздевался перед сном.       Он ушел от хиппи так же тихо, как и пришел к ним. Только девушка запомнила его уход: пришлось покупать много пудры.       Хайв потянулся в кровати и крепко обнял подушку. Вставать даже после короткого сна совершенно не хотелось. Сколько он проспал? Час?       Будильник стоял на подоконнике, а поворачивать голову так не хотелось — шея всё ещё болела после ночёвки у Джо и Оли.       Дэйв пролежал в кровати ещё около получаса. Он не спал — лишь прикрывал глаза и задумывался о своём, переваливался с одного бока на другой. Вскоре ему всё же надоело валяться без дела и он поднялся.       Около двух минут он сидел и расчесывал волосы, с ожесточением вырывая колтуны на затылке, и когда закончил, снял с расчески доброе количество волос, скатал их в клубок и выкинул в окно. Именно тогда Дэйв посмотрел на часы, и именно тогда выругался, как пропащий человек.       Младшая сестра, Люси, кажется, названная в честь песни Битлз, была любимой сестрой Дэйва, потому что являлась последней. Никаких больше пеленаний и укачиваний, никакой больше подработки нянькой без выдачи зарплаты. Люси, как Дэйв, была крайней в этой жизни, только он — старший, а она — младшая. Если Дэйв не смог оправдать ожидания родителей, то эта миссия легла на плечи последнего ребенка. Люси пошла по стопам старшего брата и не оправдала ожиданий родителей с самого рождения.       Во-первых, мать Дэйва с чего-то изначально решила, что это будет мальчик.       Во-вторых, родилась девочка, похожая на мальчишку. Какое-то неведомое, странное существо, подобное Дэйву, никто бы и не назвал малышкой, не посмотрев в пеленки.       В-третьих, девчонка росла такой же странной, как и старший. Родители уже опустили руки и смирились с тем, что в их семье теперь будет два чудака, поэтому перешли на воспитание средних детей, которые успехов, как таковых, тоже не достигали.       Люси была брюнеткой. Ее маленькое тельце было хрупким, бледным, как просвет в осеннем небе; иногда думалось — дотронься до нее — она сломается с хрустом засохшей веточки. Дэйв бы поставил все свои деньги на то, что сестра вырастет уродкой, если бы не ее глазки — хитрые и колкие, светящиеся снежно-голубым оттенком. Своими колкими глазами она смотрела мягко, словно извиняясь за свою природу.       — «Прости, что я такая. Я не хотела, но оно само так получилось», — говорили её глаза.       — «Не извиняйся передо мной, ведь я не обвинял тебя», — говорили холодные и уставшие глаза Дэйва.       Хайв выбежал из дома в половине первого. Уроки Люси кончились в двенадцать, а Дэйв забыл об этом. Он давненько так не волновался — в конце концов, это был маленький ребенок, а Лондон — большой город с разными, несовершенными людьми.       Дэйв не успел пробежать и квартала, как врезался в проходящую мимо девушку. Поздно отведя ногу в сторону, он поскользнулся на мокрой листве и растянулся на асфальте. Девушка, устояв на ногах, вильнула задом чуть ли не перед его лицом, обозвала бастардом и поспешно ушла.       Дэйв, поднявшись с земли, потер рукой отбитый копчик. Всё тело отозвалось болью, так ещё и эта чопорная англичанка со своими ругательствами окончательно испортила настроение. Хотелось напоследок смерить её спину презрительным взглядом, но глаза уперлись в нечто другое.       Люси, держащая в крохотной ручке старый портфельчик, медленно шагала по улице ему навстречу. Дэйв тупо уставился на нее и отошел от удивления, когда девчонка заметила его и рванулась с места.       Люси молча обняла брата, ткнулась носом в карман грязной куртки. Она тихо всхлипнула, и Дэйв понял, что она ревет от счастья.       — Эй! Что ты? — Дэйв вырвал из руки девочки портфель и отвел её в сторону, чтобы не мешать движению.       — Ты не забыл про меня! Я думала, что ты забыл про меня.       Хайв не стал признаваться. Ему было жалко это существо, маленькую девочку, которая напоминала ему самого себя в детстве: брошенного, растущего, как сорная трава.       — Идем домой, — Люси засовывает свою ручку в ладонь старшего брата, топает за ним, стряхивая с лица слезинки.       По приходе домой, Дэйв сначала усаживает сестру обедать, и пока она ест, быстро набирает в ванну воды и застирывает грязные вещи. Он полощет носки в мыльной воде, думает, что пора убирать обувь на каблуках и доставать кроссовки и сапоги — подтирать собой улицы не очень-то хочется.       — Дэйв!       Парень резко оборачивается на голос.             Люси стоит позади него.       — Что ещё? Не видишь — я занят? — он всегда ворчит, когда его отвлекают от мыслей.       — Давай я тебе помогу.       Ледяная корка на его сердце начинает оттаивать. Ну разве эта девчонка не душка?