Если мы оступимся, то не упадем

— Аглая, за эту неделю тебе уже второй раз делают выговор по поводу твоего поведения. У тебя все нормально дома? Тебя никто не обижает?        Директор сложил локти на столе, подбородок опустил на сплетенные руки. Я сидела на кресле напротив, лениво глядя на него в ответ. Сколько бы я тут не была, он всегда спрашивал одно и то же. Я молча продолжала пепелить его своим взглядом чуть ли не исподлобья. — К школьному психологу? — Не хочу. — Слова «не хочу» нет. Зато, с другой стороны, есть прекрасное слово ему на замену — «надо». — «Не хочу» — это два слова… — Аглая… — Нет, не молчу. Кому это надо? Мне не надо.        Директор тяжко вздохнул, опуская веки и, фигурально, руки.        После третьего урока я сидела у кабинета школьного психолога, дожидаясь своей очереди. Сняв туфли, я разлеглась на диване около двери в кабинет, и читала книгу, пытаясь скоротать время. Если бы меня отправили к психологу года два назад, то я бы сейчас тряслась и меня бросало в жар от беспокойства. Однако же сейчас мне давно было все равно. Звук чьих-то цокающих тяжелых каблуков стал проноситься по кабинету, и я опустила книгу, оглядывая очередного обреченного посетителя. — Тебя-то за что, друже?        Гончаров мне улыбнулся, усмехнувшись, и сел на другом конце дивана, осматривая мою вальяжную позу. — Устала? — До умопомрачения. Буквально. Аж к психологу отправили, — хихикнула в ответ, скидывая книгу с карандашом в портфель, который лежал на полу. — Бедняжка. Что-то случилось? — Сначала на меня наябедничал Федя, а потом Коля. Потом кто-то еще настучал, что я якобы курю возле школы. — Какой кошмар. От Николая не ожидал. — Было за что. Я его водой облила, а затем рукав порвала. И чуть губу не разбила. Но случайно!        Когда я спустилась со стула, то уже пошла на выход из класса, но этот недоразвитый схватил меня обеими руками, зажимая в объятия, и я сначала пихнула его локтем в лицо, а потом потянула за рукав рубашки — и порвала. Гоголь начал драматично держаться за губу, причитая, что я ему ее разбила, когда как в реальности там даже крови-то не было. — Неприятно вышло. В чем он провинился перед тобой? — Да лапал он меня за ногу.        Глаза Ивана округлились в удивлении. — Стоило ему отвесить пощечину. Так поступают только животные.        Я молча кивнула с одобрением.        Иван не от мира сего. Блаженный, галантный, вежливый и до боли обходительный — воплощение слова «джентльмен» в моем представлении. Честно говоря, он словно из сказки вышел. Был он, правда, не рыцарем, а тем самым принцем, который роль в сюжете не играл, а лишь был сияющим светом надежды и красоты, перенося все невзгоды с еле видимой улыбкой.        Но он странный. Даже если спешит, то никогда не ускоряет шаг — всегда стройно вышагивает своей тихой легкой походкой, осматривается вокруг словно бы созерцая, и мягко напевает себе мелодии под нос. Всегда что-то новое. Пару раз я слышала от него ноты «Танца Феи Драже» и «Лебединого Озера», а один раз — «К Элизе». Если бы я ходила за ним по пятам и прислушивалась к вибрациям его голосовых связок, то могла бы бесплатно прослушать весь симфонический оркестр Чайковского.        Чем дальше, тем чудесатее. Гончаров не опаздывал никогда, несмотря на то, что он никогда не спешил и не торопился. Он медленно и аккуратно складывает вещи в свой деловой чемоданчик, прибирает свое место и уходит из класса фирменной воздушной походкой. И как по волшебству, Ваня оказывался в классе и на других мероприятиях раньше всех. Когда на уроке физкультуры ему специально кидают волейбольный мяч прямо в лицо, он всегда мягко смеется и советует им быть аккуратнее в следующий раз (и это повторяется вновь и вновь). Ивану словно соткали нервную систему из металлических нитей — никак иначе его непробиваемое спокойствие и оптимизм я объяснить не могу.        Задумавшись об этом, я привстала на локтях, обращаясь к Гончарову. — Можно к тебе на коленки сесть?        Громкое молчание. Вечно расслабленное лицо Ивана оставалось прежним, и послышался легкий звон его еле звучащего смешка — деликатного и мягкого, неизменного. — Тебе места мало? — только и ответил Гончаров. — Нельзя? Тебе жалко, что ли? — я притворно насупилась. — Если ты так хочешь, то прошу, — и откинулся на спинке дивана, жестом приглашая меня присесть.        Даже мое абсурдное предложение было принято абсолютно спокойно. Тушеваться было ни к чему, поэтому я быстро переместилась со своего положения к нему на колени. И вот тогда я впервые дождалась от него хоть какой-то беспокойной реакции! Он шикнул про себя, плотно прикрыв глаза, и попытался сместить мой угол посадки повыше. Я же звонко засмеялась. — Что? — Аглая, ты своими костями мне в ногу уперлась… — возмутился Гончаров, придерживая меня рукой за спину.        Улыбка на моем лице стала только шире, и я засмеялась пуще прежнего. Его реакция была бесценной для меня. Кто же еще имел удовольствие видеть его застанутым врасплох? — Что же тут смешного? — Да ничего, ничего. Дай спокойно на тебе посидеть.        Ваня смиренно замолк, легонько поддерживая меня за спину, чтобы я комфортнее расположилась на нем.        От его тела несет опаляющим жаром, и пахнет жасмином, розмарином и ромашкой. Гончаров дышал тихо, грудь его еле вздымалась, и совсем не двигался, чтобы меня не спугнуть, словно бы я была кошкой, уснувшей у него на коленках. Я вновь улыбнулась, прильнув к его плечу, и положила на него свою голову, закрывая глаза. — На мне удобнее, чем на диване? — спросил Иван, повернув голову к моему лицу. — Угу. — Ну ладно...        Идиллия.        На четвертом уроке я писала уравнения на доске, и кто-то сзади постоянно возмущался, что я «не стеклянная, отойди», «там можно дискриминантом, зачем по Виета?», «можно было решить все в три действия, зачем столько расписала?», и я все думала о том, чтобы губкой от доски стукнуть ему по лицу, дабы он заткнулся. Однако мои мольбы были услышаны, и Федор, как всегда, вставил свои пять копеек: — Мария Ивановна, Евгений весь урок рот закрыть не может.        Готова поклясться, что каждый и каждая в нашем классе, имея возможность, мокнули бы его лицом в толчок. Но на этот раз я лишь обернулась к нему и в шутку показала ему сердце из пальцев. В ответ Федор закатил глаза. — Жень, потише, будь добр, не мешай одноклассникам, — ленно сделала замечание Мариванна, и вернулась к заполнению журнала.        Когда я вернулась к своей парте, то встретилась лицом к лицу с какими-то каракулями у себя в тетради, авторство которых принадлежало Николаю.        Множество его автопортретов с не очень смешными анекдотами про Вовочку, и карикатурами на меня. Обведя взглядом свою тетрадь, а затем довольного и улыбающегося Колю, я подняла руку и сказала: — Мариванна, Гоголь мне всю тетрадь изрисовал. — Ябеда!

***

— Что ты тут видишь? — Паука. — А тут?        Психолог сменил одну черно-белую кляксу на другую. — Человека, которого развернули пополам. В тапочках. — ...Ладно, допустим. А здесь? — Ангела в луже воды. — Четырхглазую лису. — Двух мужчин, которые целуются. — Человека-мотылька. — Йети, который сидит на стуле. И он очень в ступоре. — Ворона... просто ворона.        Психолог отложил последнюю бумагу и стал что-то писать у себя в других бумажках, и я за этим внимательно следила. — Что, оформляете меня в дурку? — посмеялась я.        Он взглянул на меня из-под своих очков, и начал дописывать туда что-то еще.        Чувство юмора у всех работников школы хромает.

***

       Моя мама резала куриную грудку напополам, отбивая ее после молотком — да так громко, что с улицы было слышно. Когда я вернулась домой, то стрясла с себя кожаные туфли, напоминающие кукольные, и тихо хотела прокрасться в свою комнату, однако мама сразу окрикнула меня с кухни, только услышав скрип половиц: — Глаша, подойди сюда. — Руки только помою! — кинула ей я, убежав в ванную и по дороге бросив свой рюкзак.        Унимая колотящееся сердце, я присела на пол ванной, дыша глубоко и тревожно. Кто ей позвонил? Директор? Психолог? Классная руководительница? Кто? Хотя знание этого факта никак мне не поможет — подхода, чтобы увильнуть от наказания, не найти. На дрожащих ногах я поднялась с пола, голова кружилась от гипервентиляции. Я помыла руки и опустила лицо под струю холодной воды, пытаясь унять панику. Доигралась, доигралась, доигралась! Только вот что конкретно ей сказали? Сделав последний глубокий вдох, я с трудом сглотнула, выходя из ванной и направляясь на кухню.        Мама уже положила курицу в духовку, в кастрюле варился рис, а сама она томно и устало потягивала кофе за столом, смотря что-то у себя в телефоне. Тихо выдохнув, я собрала все самообладание в кулак, и присела напротив — вся прямая и напряженная, как натянутый канат. Мама глянула на меня, не поднимая даже своей головы, а затем снова опустила взгляд, начиная: — Почему я вечно должна выслушивать от учителей все твои проблемы и выходки? Краснеть за тебя, позориться...        Говорила она тоном спокойным, строгим, без толики злости, зато с такой пассивной агрессией, что сила ее психического гнета могла бы дать мне пощечину. Я напряжно скрестила ноги, ожидая худшего в этой тираде. — А еще узнавать, что моя дочь мне врет, а я покрываю ее почем зря.        Из своего карман она достала пачку сигарет — моих, которые я с мастерством прятала целый год от нее. Как она додумалась искать под подоконником снаружи окна моей комнаты — загадка. Видимо, матерь в гневе действительно страшнее любого дикого зверя. И способностей гораздо больше. Я молча оглядела ее руку, ее лицо, пытаясь утихомирить гул в голове. Страшно, если честно. Может, она еще мне по лицу даст пару раз? Будет больнее от осознания факта, что на меня подняла руку мама, нежели от самого удара. — Жду твоих сногсшибательных оправданий.        Идея всплыла в голове моментально, словно сама напрашивалась. Когда она на меня снизошла, я даже хотела улыбнуться от облегчения, но просто сказала: — Это мой друг меня попросил у себя подержать... честно, это не мое. Я же спортсменка, мам.        «Я же спортсменка, мам» всегда почему-то работало беспроигрышно. Надежная, как швейцарские банки. Она подняла на меня свой взор, а затем и голову, глядя мне в глаза. Взгляда я не отводила, хоть и страшно мне было до жути. — И что это за друг? — Одноклассник. — Кто? — Ты его не знаешь, он в прошлом году только перешел к нам... — Имя. — Николай. — Ну конечно, я же всех Николаев мира знаю! — Гоголь. Николай Гоголь. Васильевич, — я сглотнула в нервном напряжении. — Еврей, что ли? — Да вроде украинец... — Да какая разница? Одно и то же.        Мы немного помолчали. Я — в напряжении, а она — ожидая от меня что-то, но непонятно что. — Если это так, то не будешь против набрать мне этого Колю, чтобы он сам мне это сказал? — вдруг спросила она, и у меня сердце чуть не остановилось от паники.        Я медленно кивнула, доставая телефон и медленно ища его номер у себя в контактах. А, есть у меня его номер, оказывается... и подписан он у меня почему-то как, блядь, «#коляхейтер». Это на момент меня так позабавило, что я даже забыла, что меня тут четвертовать собиралась собственная мать. Придя в себя, я позвонила, молясь, чтобы мозгов у него оказалось чуть больше, чем у голубя. Хоть немного, чтобы он подхватил и подыграл. Ответил он через три секунды после вызова. Я поднесла телефон к уху, начиная самым добрым и милым голосом, какой могла сделать. Начала бы, если бы он меня не перебил, крича прямо в трубку: — О-О-О, ГЛАШАТКА ПОЗВОНИЛА! ШО, БЛЯ, ПОЙДЕМ ГУЛЯТЬ?!        Спасибо, что не додумалась включить громкую связь. — Коль, привет, я сейчас с мамой, — после слов про маму он очень отчетливо заткнулся, прочищая горло, — можешь ей, пожалуйста...        Мать выхватила телефон из моих рук, включая громкую связь и начиная с ним разговор сама. В который раз у меня случился микроинфаркт, и я в оцепенении, беспомощно стала наблюдать. — Николай? — Да, это я! Здравствуйте, э-э-э... — Алисия Дмитриевна.        По крайней мере, немного проясняется ситуация с именами в нашей семье, не правда ли? — Здравствуйте, Алисия Дмитриевна! Что-то случилось? — Зачем ты мою дочь на сигареты подсаживаешь, скажи?        На той стороне можно было физически услышать ступор Николая. — Э-э-э-э... что? — Ты меня услышал. — Я не подсаживал никого! — Отлично. Тогда чьи сигареты я у нее нашла? — Ой, мои-мои! Простите, пожалуйста, дурная привычка, сам от себя не в восторге... но Глашечка хорошая девочка, всегда отказывается и идет делать уроки!        Как отыгрывает! Пожалуй, заслужил себе недельное списывание домашки у меня. — Врешь, поди? — Да я даже врать не умею, Алис Дмитриевна! Я обычно в обморок падать начинаю, а тут честно-честно вам говорю! Я знаю, ужасно тупая— глупая ситуация вышла! Приношу тысячу извинений, не хочу доставлять вашей дочери проблем, она очень хорошая! И вообще она на меня такое влияние оказывает положительное, я всегда в школу хожу и не пропускаю — все благодаря Глаше! Она не заслуживает друга как я, мне очень стыдно! Я обещаю, что обязательно брошу эту ужасную, губительную привычку! Только не сердитесь на нее! Она всегда так старается, на все уроки ходит, всю домашку делает... и еще после школы сразу на тренировки мчится, или куда еще! Да она идеальная дочь! А я балбес, что сказать! Ну, парни всегда туповаты, согласитесь? Она мне мозги все-то вправит!        Это. Просто. Охуенно.        Прикрыв рот руками, я тихо хихикнула от полученного удовольствия. Боже! Как же стелит красиво! Я в полном шоке.        Мама же в ответ только изогнула бровь, вздыхая слегка сердито. — Ладно, не надо мне столько поэм выкладывать. Чтобы больше такого не повторялось, понятно? Иначе с Аглаей больше никогда даже здороваться не будешь. — Конечно-конечно! Больше никогда! Это первый и последний раз! — Все, давай, пока. — До сви—        И она сбросила вызов, отдавая телефон мне. Она не сердится, а скорее... посмеивается молча. — Ну и болван же с вами учится. Все у него там в порядке? — мама покрутила рукой у головы. — Да, он просто... такой. — Дружите? — Я же сказала, что мы друзья. — Нет, ты не поняла. Дружите вы вдвоем?        Мне понадобилось пару секунд, чтобы понять, о чем она. Вот же этот старый советский жаргон! — А-а, это... Нет, конечно! — Почему? Хороший парень. О тебе заботится. — Да я ему не нравлюсь, — хмыкнула я, пожимая плечами. — Такая красавица, и не нравишься? Нонсенс! Ты всем нравишься, девочка моя. Ты видела себя?        Она щипнула меня за щечку, и я отпрянула назад с ворчанием. — Только противная такая — вся в отца. Это, надеюсь, не общая черта всех Николаев. — Папу в Николаевстве никто не превзойдет, увы. — К сожалению, — она устало вздохнула, но тут же переключилась. — Так что, подружетесь с Колей твоим? — Нет. — Почему нет? Страшный он? — Да мне... — я помялась. — Да мне другой нравится. — И ты мне не сказала?! — Да это неинтересно... — Выкладывай.        Я отвернулась. — Я сказала, выкладывай. Ну, кто? Я не отстану, и из-за стола ты не выйдешь, пока не скажешь. — Серега. — Сыромятин, что ли? — Сыромятников. — Тьфу, какая разница... это который? Темненький и худой? — Нет, у него волосы длинные, прическа такая тупая, наполовину волосы фиолетовые.        Мать скривила лицо. — Этот, что ли? Он похож на девочку. — Красивый он очень. — Да, красивый, как девочка. Такие только с другими мальчиками и дружат. — Да не гей он... — я закатила глаза. — Это пока он типа не гей, а потом вступит во взрослую жизнь — и все, стыд и срам, никакого мужского достоинства. — Мам, да перестань. Ты спросила, а я ответила. — Лучше бы ты дружила с тем темненьким. Как его... Фома? — Федор. — Да, точно. Такой хороший мальчик! Все олимпиады выигрывает, отлично учится, прилежный, воспитанный, вежливый... не то, что балбес этот твой курящий и этот недомальчик. Федор хоть на мужика похож. — Он выглядит больным. — Помолчи лучше. К нему надо по-доброму, здоровье слабое. И вообще ты его подкармливай, а то он голодает, никто дома не кормит. — Кто тебе сказал? — Он же без родителей, его бабушка растит. На собраниях всегда спокойно так сидит, все слушает.        Мои глаза округлились от удивления, но я промолчала. — Так что? И вообще, я пирожков напекла, пока ты там на тренировке была, отнесешь ему. Лучше с такими дружить, а не с этими Николаями. С Николаем поберешься — дел не оберешься.        Я хотела что-то съязвить, но учитывая нрав моего отца, все же молча кивнула.        Выйдя из-за стола, я пошла в свою комнату, с облегчением переодеваясь в домашнее. Только отвлек меня телефон, на экране которого высветилось сообщение: От гоголь-моголь: а говорила что не куришь пиздаболка