There is no way back, try to hide

      Небо пестреет голубыми красками с редкими проблесками — облаками пушистыми. За спиной Главы вырастает очередное детище нескольких рабочих будней, пары бессонных ночей и бесчисленного количества ресурсов. За спиной — военкомат. Ещё не готовый, но уже близкий к тому. Не тёмная коробка, наподобие тюрьмы у окраины. Если второе — воплощение человеческих ошибок и проступков, то первое — предстоящего героизма, должного выразиться в желании защитить родину. Фиксоди устало выдыхает. Фимири рядом опускает плечи и вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Глава вздыхает: «курить охота». Забавно слышать такое от человека с ромашкой в кармане. Возвращаются они вдвоём возвращаются к спавну, пачку новую взять. И уже на обратном пути, обсуждая недавнее, Фиксоди на минуту смолкает, стоит только вспомнить данную Вивиан книгу. Они замечают фигуру. Мэр курит, сбивая пепел указательным пальцем, а у самого в голове хаос. Не сказать может внешне, но внутри — так и есть. Беспричинный внутренний крот. Фимири предлагает варианты произошедшего, ищет причины. Глава ищет спокойствия.       Перед глазами вдруг мелькает чёрно-белое. Глава не обращает внимания вначале: новый участник, что скажешь. А потом вдруг вспоминает, что едва ли не сервере может быть ещё один обладатель монохрома в одежде. — Ян? — Фимири заикается. Перед ними — юноша в платье. Короткие фонарики не скрывают мальчишеских рук, как и подол с фартуком — колени. Видно, что одёжка не по размеру — в плечах чуть узковата, юбка плотно облегает талию. Но в целом, да, всё, как вы могли подумать — платье горничной, во всей её красе. — Это платье Вольфа? — Фиксоди невозмутимо поднимает очки и бровь, оценивая. Остаётся, причём, абсолютно невпечатлённым: на мне, мол, лучше бы смотрелось. Ян молчит и практически краснеет. Или Фимири только кажется, что пламя его стало чуть-чуть розовее? Зато Глава решает воспользоваться возможностью. Улыбаясь, подносит сигарету к губам, чтобы в следующее мгновение выдохнуть вместе с дымом усмешку практически в чужое лицо. — Тебя обижает Вольф? — Фимири рядом машет рукой. Навонял и радуется, паровоз. — А ты его? Юноша жалеет, что сейчас на нём не платье в пол. А лучше одеяло. Чтоб завернуться и уйти. — Не обижаю… — неуверенно начинает Ян. — И он меня не обижает… А зачем ты спрашиваешь? — Спокойнее, я сегодня не буду никого казнить, — Глава выдыхает в бок от Фимири, проверяя, чтобы ветер дул противоположный. — Сегодня — добрый. Ян смолкает. Замечает цветок в кармане и нагло протягивая к нему ладонь. — Раз уж на то пошло… Найдёте глину для горшка? Ему, — тот кивает на цветок. — У меня была, — кивает Фимири, уже направляясь к базе, жестами показывая Главе следовать за ней. Группе идти недолго, но Фиксоди докуривает сигарету, тянется за второй. Ян поправляет фонарики на плечах (руки занять от волнения), а у самого уже срывается с языка вопрос за вопросом. — А где Вольф? — В командировке. — Я хотел с ним отправиться, — и, подумав, выдаёт с подобией наглой улыбки. — А почему я твой внук? — Потому что Вольф — мой сын. Или дочь. — Как можно забыть пол собственного ребёнка? — Ян переступает с кочек, босыми ногами отмеряя шаги. — Я — многодетный отец, — фыркает юноша. — Тяжело запомнить всех детей, знаешь ли.       Фимири проходит вперёд, провожает взглядом пролетающих в небе голубей, и, словно вспомнив о чём-то, слабо улыбается. Фиксоди успокаивается быстро, так и не найдя логику в этом разговоре. Один Ян готовит речь, которой можно огорошить. И, то ли вид нелепый так действует на него, вынуждая вместо физической защиты лепить словесную, то ли, напротив, ослаблять и ту, и другую. Он задумывается. И спустя пару минут выдаёт со всей своей серьёзностью. — Ты — отличный отец.       Когда все горшки сделаны и все ромашки посажены, троица мирно сидит на чьей-то базе. Лишь глава после нападок крипера, растрёпанный и злой, заматывает покрасневшую руку бинтами. Фимири крылышками обдувает свежие, хоть и маленькие ожоги, всё поглядывая, чтобы ХП наконец начало восстанавливаться, когда в списке мелькает сообщение: Игрок Wolframes присоединился к игре Фиксоди, кивая правой руке в знак благодарности, разворачивается к Яну. — Вот и папаня пришёл, пойдём встречать. Вольфрам, вымотанный и уставший, при виде знакомых лиц натягивает улыбку. Расставляет руки в объятьях. Вид Яна — по немому соглашению ставшего неродным ему сыном, практически не смущает. Как минимум потому, что теперь платье практически полностью закрыто железом брони. Зато Фикс от беззлобной колкости не отказывается. — Он всю одежду, что-ли, испачкал? Вольф заправляет рыжие пряди назад и, чуть улыбаясь, печатает ответ: «Проверим. Раздевайся» Фиксоди прячет смех за кашлем. Ян мнётся и делает то же самое, только улыбка — неуверенная и дрожащая. Зато когда броня покидает плечи, демон нутром чует под чёрной повязкой возмущённый взгляд «отца». «ЭТО МОЁ ПЛАТЬЕ» Ящер глядит на то ли сына то ли дочь, внука, неожиданно получившим сие звание всего за пару дней, и чувствует нарастающее раздражение. Воровство — последнее, в чём он хотел бы уличить часть (хоть и достаточно назойливую) своего немаленькой семьи. — Снимай платье. Вольф, минуту назад разделявший те же чувства, что и Глава, неожиданно улыбается. «Порка?» Ян, нервно сглатывая, отступает назад, пока не срывается на бег. Гонка эта, абсолютно бесполезная и нелепая, со смехом и шуточными пререканиями длится не особо долго. Сначала Фиксоди, угрожая надрать уши нерадивому внуку, бегает за бедствием в платье по всему спавну. Затем, когда бедствие в платье достаёт фуллсет брони и алмазный меч, приходится бегать от него. Но сам факт шуточной семейной перепалки невероятно раззадоривает. Лишь когда ближе к вечеру Главу освобождают из оков смеха и глупостей, он вновь возвращается к своим делам — утомлённый, но отдохнувший морально. В голове всплывают одни за другим образы оставшейся части семейного древа, и на лицо лезет тёплая улыбка. Уютные вечера с женой и гитарными песнями. Невероятное, казалось бы, количество детей — практически всех неродных, но не менее любимых. Одного особенно отличившегося. Мальчишка-пиглин, месяц назад испуганно жавшийся боками в углах адской крепости. Не похожий совсем на братьев — высокий и неказистый. Гадкий утёнок: что внешне, что в душе, абсолютно не пышащий жаром стычек и ссор, как ему подобные. Ди не объясняет причину его прихода сюда, в «верхний» мир. Просто… ставит перед фактом. Есть и всё. — Подкидыш, — Фиксоди оглядывает новосельца без тени эмоций. — Как и большинство тут. — И уродец. — А вот это уже грубо.       И ведь скоро жена на словах действительно станет женой. Как положено — с кольцом, в платье и улыбкой, сияющей ярче всех звёзд на свете. Фиксоди улыбается и косит взгляд на Фимирку. А та стоит совсем рядом. Пернатая, юркая, бойкая. Не ящерка совсем, как большинство здесь. Они — любители солнца и света; хитрые и наглые, привыкшие раздвоенный язык, как дети, показывать врагам. Смотреть вертикалью зрачка, опасно, почти по-змеиному. А Фимири… Птенец в змеиной кладке. Фиксоди неприлично осматривает чужие крылья почти до выреза в рубашке и бормочет слова, овеянные семейным уютом, позже понимая, что они тут совсем не к месту. — Я не помню своих родителей. — Как и я своих, — Фимири улыбается, готовя ресурсы для стройки. И Фикс, хмыкая, пожимает плечами. — Нам тебя кукушка подкинула. Девушка, не сдержавшись, смеётся громко и заливисто. Глава ловит чужую улыбку. Не может не ловить. И продолжает: — Какая ужасная у тебя мать.       В лампадах рядом горит свет. В руках — инструменты, подмостки, а в глазах — бесконечная радость. Вся последующая работа идёт складно и быстро. День сменяет ночь, вечер — утро. Строительство военкомата идёт улажено, с помощью других — ещё и быстро. Глава думает о том, чем бы укрепить крышу, пока сам — в шахте. Форма специально тёмная надета, и не зря — вдоль щеки растёрт чёрный угольный след, а представьте, сколько таких было бы на белом комбинезоне? Фиксоди вместе правой рукой своей готовит оплату за церковь. Устал, как тварь, но договор есть договор.       Вдруг коммуникатор на поясе взрывается от количества сообщений. Фиксоди сам открывает диалоговое окно — Фимири несподручно — и замирает. Читает ещё несколько раз сообщения, хотя содержание в них не меняется, и чувствует, как падает сердце. — У сцены огромный кратер, — говорит он не своим голосом, глядит в спину Фимири, вдруг переставшей стучать киркой.       В следующее мгновение они — там. Втроём с Искдишкой рассматривают дыру среди ровной пустыни. Искдишка взволнованно рассказывает, что сам едва не попал под ударную волну. Глава замечает что-то на дне. Слушает вполуха, а сам уже там, уже лезет внутрь, прося Фимири, если что, подстраховать. И лезет, как выясняется, не зря. На дне — сундук. На поверхности Фимирка стягивает с рук грязные шахтёрские перчатки, листая практически чистыми руками страницы книги — содержимого того самого сундука. Читает, а сама боковым зрением следит за напряжённым, как испуганный олень, Главой.

«На ровных на долинах, под буйным ветром, сильным снегом, мы найдём, тебя найдём. Ты не бойся, ты не жди, поскорее прячься в сны, но мы найдём, тебя найдём. Всегда найдем. В тихих степях, под кустом вмерзшим в проклятый столб, мы обогреем и накормим, мы украсим в красные цвета, в пустынях старых, без жизни и тебя. След найдём. Мы все найдём. Даже при песнях божьих, при чтениях книг святых негласных, мы за шкирку схватим крепко, не позволим убежать. Рот закрой, мы не позволим плакать. Никто не услышит твоих сказок…»

Фиксоди не сразу понимает, что его зовут. Девушка листает страницу за страницей, будто они пусты или же, напротив, исчерчены каракулями, потому и не заслуживают внимания. — Тут слишком много знаков «равно» и английские буквы прямо между ними, — и, прокашлявшись, девушка продолжает.

«Холодный ветер обдувает лицо и заставляет осознать: «вот она, свобода тела!» Ты стоишь на краю крыши главной сцены государства; что-то внутри тебя буквально горит. Возможно, печаль от того, что тебе придётся покинуть родную землю на весь остаток жизни? Придётся вернуться к жизни покровительницы, точнее наконец познать эту жизнь в вечной буре снега и колыбельной белых медведей. Это не конец… Я надеюсь, что это не конец.»

      Воцарившееся молчание можно ножом резать. Искдишка сминает меж пальцев рукоять меча, Фимири прикрывает книгу, оставляя палец на последней прочитанной странице. А в душе мэра поселяется ужас. Этот ни в какое сравнение не идёт с немым предательством Вивиан. Его липкая рука оставляет мерзкий след на плечах, спине. Шепчет гадости и отвратительно смеётся, чувствуя, как дрожат не только плечи эти, но и руки у ящера. Фимири касается чужой ладони своей. — Пиздец, — выдыхает Глава спустя пару минут. — Фимирка, дай книгу, пожалуйста. Веет ветром с юга. В королевство принца, обходя ловушки и капканы, вновь пробралась лиса. Глава не обращает внимания на подошедшую к ним Вивиан. Даже не поворачивает головы. Но вот разговор сразу начинается с неприятной, скрипучей ноты. — Это же ты у нас хочешь писать книги и отдавать их всем желающим? — Верно, — улыбаясь, кивает та. — Мне скучно. — И ты даже не пытаешься оправдаться. — А вы — вылезти лишний раз из своих шахт. Лучше бы покопали алмазы вместе с Иксдишкой. Вот он, зреющий скандал. Глава делает очередной глубокий вдох и покидает сцену под негромкое «надо вернуть конституцию», исключительно Фимири адресованное. Приводит ли это хоть к чему-то? Едва ли. Принц леса вновь предупреждающе шипит, грозясь насадить тёплую лисью тушку на грозные рога, а лиса лишь невинно машет хвостиком, раз за разом уворачиваясь от словесных угроз. Ещё и так, как умеет только она: с ухмылкой, наглостью и неоправданными, но недвижимыми аргументами. Перепалка оборачивается бредом. Невр, наяривающий круги вокруг и без того нервного Главы, зовёт того по имени. Сначала — по делу, но затем глупое желание привлечь внимание переходит все границы. Имя повторяется снова. И снова. И снова. Удивительно, но первая не выдерживает Вивиан. — Фикс, не усугубляй ситуацию. — Я не усугубляю её. Сейчас я молчу. — Ну так скажи: почему ты недоволен мной, моими действиями? Из-за того, что я проявляю осторожность? Ведь кто-то мог прийти и украсть оригинал этой несчастной конституции. — Ты бы могла мне спокойно отдать его, — перебивает Фиксоди. — Я бы хранил его в эндерчесте. — А копия тебе на что? — девушка скрещивает руки на груди, и почти ожидает услышать ярое раздражение в ответ. — Копия и оригинал это разные вещи! Ты можешь делать копий сколько душе угодно, но оригинал это совсем другое. Девушка решает не дослушивать. Фыркает и, махнув волосами, разворачивается, заставляя своего собеседника подавиться словами. И не все из них оказываются цензурными. — Тогда встретимся только на твоей свадьбе.       Фиксоди кусает губы и всё-таки жалеет, что не змея по природе. Фимири же впервые теперь понимает, как выглядит человек, ищущий, что бы кинуть в другого человека. Поэтому тащит за собой, на фарм костей, пока Глава действительно не нашёл чего-то острого и тяжёлого. Хоть та же книга — не тяжело, но ой как недобро на неё косится ящер. Уже там, на ферме, он, кажется, не разбирая мест, сваливается в какую-то клумбу. Ну, не прям в неё, но очень близко — простите, бога ради, примятые фиалки. Книга остаётся на его руках, пока крылатик мучает костлявых. И тогда тогда среди безобразного нагромождения знаков и бессмысленных связей букв он узнаёт слова. Английские. Ищет, как в ребусы, одно за другим и едва не роняет книгу, выстраивая готовое предложение.

There is no way back, try to hide

… Ну пиздец.       Одно дело — бодаться за конституцию, наступая друг другу на ноги, но другое — получать хоть и скрытые, но угрозы от тех, кому ты больше всего доверял. Страшно не столько то, что это трогает лично тебя, а то, что за твоей смертью свою встретит и эта страна. Она не успела коснуться как следует первого рассвета, как грозится кануть в небытие. И Фиксоди боится не за свои труды, но за жителей. За достояние, слепленное в попыхах, грубо, но любя. И мэр боится. Как мальчишка боится монстра в шкафу, так он — смерти своего детища. Это сейчас — самое ужасное из чудовищ. Самое мерзкое: Фиксоди не знает, чего оно боится. Зато оно, напротив, знает все страхи Главы и смакует их, как лучший из деликатесов.       Расшатать юношу выходит лишь спустя пару часов в аду. Он не слышит, как правая рука убеждает его в необходимости «проветрить» голову, забитую расчётами и волнениями, сколько чувствует, как в руки ему кладут меч, в инвентарь — еды. Путешествие отвлекает, но не отрезвляет полностью. В голове всё то же: зачем да почему да что делать. Но высказать это кому-то — страшно и стыдно.       Носитель одного лишь ника достоин знать всё; появляющийся редко, как ласточка — к весну-лету — и обратно улетающий в своё южное гнездо. Но важный. До чёртиков важный. Это человек, что как Фиксоди, добровольно вложит на алтарь новой церкви не только руку, но и сердце.       Глава удивительно быстро находит дорогу домой, к без пяти минут жене. Ди ерошит чужие волосы, вкладывает ладони в чужие и стреляет не в бровь, а в глаз со своим «что стряслось?»       Глава, доставая сигареты и книгу, начинает рассказ