Глава 3

      Вторая часть фильма включилась сама, как всегда. Сакура даже не заметила, в какой момент закончились ловушки и начался Нью-Йорк. Она устроилась поудобнее, подтянула плед до подбородка, бокал тихо постоял на столике и ополовинился почти незаметно. Монотонный гул фильма, знакомые до боли кадры — всё это вместе работало лучше любого успокоительного.       Женщина с голубями она уже не увидела. Где-то между тем, как Кевин заселился в отель, и тем, как он побежал по городу, Сакура провалилась в короткий, тяжёлый дрем. Не тот сон, где спишь глубоко, а тот, где вроде бы всё слышишь, но тело отказывается двигаться.       Ей снилось что-то странное, будто в комнате потемнело, а ёлка начала светиться ярче, чем должна. Будто по полу проходил лёгкий шорох, как снег по асфальту. Будто кто-то тихо-тихо дышал совсем рядом.       Звон. Едва слышный, но в тишине как выстрел.       Стеклянный шарик задели веткой или рукавом. Он звякнул о соседний, потом ещё один. Звук пошёл по ветвям, как цепная реакция: дзинь-дзинь-дзинь.       Сакура дёрнулась.       В первую секунду ей казалось, что она всё ещё во сне. Картинка на экране размыта, свет от телевизора почти не освещал комнату. Голова тяжёлая, во рту привкус вина и печенья.       Потом она почувствовала холод.       Не «ой, батарея плохо греет», а настоящий, ощутимый, как если бы кто-то распахнул окно зимой. Воздух возле лица был прохладный, на коже рук выступили мурашки. Плед, сползший до талии, уже не спасал. Она втянула воздух, чтобы зябко вздохнуть, и почувствовала запах. Чёткий, живой запах хвои и морозного воздуха. Смешанный с чем-то пряным, как корица или гвоздика, и чуть-чуть дымком, как от костра, который разожгли где-то далеко.       У меня искусственная ёлка, успела подумать она. И окна закрыты.       Сакура раскрыла глаза. И чуть не закричала.       В полутьме комнаты, на фоне мерцающей гирлянды, возле ёлки стояла фигура. Высокая, широкоплечая. Красный цвет сразу бросился в глаза: куртка, отороченная светлым мехом по краю, темный силуэт под ней. Рядом на полу лежал объёмный мешок, красный, как на картинках с рождественских открыток. Кто-то копался под ёлкой. Ветки дрожали, шары звенели тихо-тихо, когда его рукав задевал их.       Первый импульс вдохнуть до боли в груди и заорать так, чтобы проснулись не только дети, но и соседи снизу, сверху и через два дома. Но между вдохом и звуком выстрелила мысль: Боруто. Химавари.       Дверь в спальню, за ней двое. Одному семь, второй — полтора за Заю считалось как пять. Если она сейчас заорёт, они выскочат, увидят… кого? Вора? Психопата? Чужого мужика в их доме, в их безопасной норе с ёлкой и печеньем. Крик застрял где-то между грудью и горлом. Вместо него вырвался только резкий, сиплый вдох. Она судорожно сжала плед, словно это могло служить бронёй, и шёпотом, хриплым от сна и страха, выдавила:       — Эй.       Фигура замерла.       Пару секунд в комнате было только их общее дыхание. Её частое, сбивчивое, и чужое, удивительно ровное.       Мужчина медленно выпрямился, встал в полный рост, и Сакура поняла, что ошиблась насчёт «высокий». Сейчас никто не заслонял его: высокий, да, но не монументальный. Красная куртка до бёдер, под ней тёмная водолазка, на голове красная шапка, не нелепый колпак, а нормальная, зимняя. Из-под неё выбивались серебристые волосы, чуть растрёпанные, будто он только что снял капюшон.       Он медленно повернулся к ней.       В свете ёлки и телевизора его лицо проявлялось, как в проявочной жидкости: резкий подбородок, скулы, тень щетины, очаровательная родинка на губе. Длинный шрам через левый глаз. На переносице круглые очки с тонкой оправой, стёкла чуть запотели. За ними серые глаза. Холодные по цвету, как туман на реке, но улыбка уголком губ — тёплая, чуть уставшая.       Они встретились взглядами.       Сакура почувствовала, как сердце ударило раз, второй, третий, так сильно, что стало больно под рёбрами.       Чужой. В моём доме. Среди ночи.       Мышцы подсказали: беги к телефону, к двери, к чему угодно!       Голова добавила: дети спят. Не буди. Не паникуй. Думай.       — Кто… — она сглотнула, и голос всё равно сорвался. — Кто вы, чёрт возьми?       Она попыталась сделать его жёстче, но получилось шёпотом, в котором дрожали и злость, и страх.       Мужчина чуть наклонил голову набок, как будто прислушиваясь к её словам, и улыбнулся шире. Очень немного. Без зубов, без лощёной рекламы. Просто как человек, которого застали за чем-то вполне обычным.       — Тише, — сказал он спокойно, почти лениво, и голос оказался низким, с лёгкой хрипотцой. — Дети спят.       От его «дети спят» по коже пробежала вторая волна мурашек. Он не мог этого знать. Не должен был знать, что за той дверью её спальня, что там двое, что один раскинулся поперёк кровати, а вторая укутана в одеяло с зайцем под боком.       — Откуда вы знаете про детей? — выдохнула она, уже всерьёз прикидывая, чем можно стукнуть человека по голове в радиусе вытянутой руки. Пульт? Бокал? Статуэтка оленя на комоде?       Мужчина указал подбородком на коридор.       — У тебя там розовые ботинки размером с мою ладонь и крошки печенья прямо от двери до кухни, — буднично объяснил он. — Сложно не догадаться.       Логично, но легче не стало. Она всё ещё сидела на диване, прижатая к подушкам и пледу, как к баррикаде. Он всё ещё стоял возле её ёлки, рядом с мешком. Она заметила, что под ёлкой стало… плотнее. Там, где раньше лежали только её заранее купленные универсальные подарки, теперь виднелись ещё какие-то коробки. Аккуратные, с бирками.       Нет. Нет, это не может быть правдой, но его рука положила туда ещё один свёрток.       — Как вы сюда попали? — она попыталась снова, держась за факты, как за поручни. — Дверь была закрыта, окна…       Она метнула взгляд на окно. Оно было закрыто. Подоконник сухой. Никаких следов снега. Он пожал плечами, будто вопрос был из разряда «как вы выбрали эту марку сыра».       — Технически — через систему доставки. Практически… давай скажем, что у меня есть свои способы. Это длинная история. А у нас с тобой, кажется, будет еще одна. — Он бросил взгляд на носки и добавил. — Письмо, например.       В груди у неё что-то болезненно сжалось. Он не мог знать про письмо. Никто не мог. Боруто с Химавари свои писали отдельно, она своё написала потом, одна, и засунула так глубоко, что сама почти не верила, что сделала это.       Это совпадение. Он просто видит носки и делает умный вид. Любой вор мог догадаться, что там письма. Это же Рождество, чёрт побери.       — Слушайте, — она скинула плед и всё-таки поднялась на ноги, почувствовав, как слегка закружилась голова то ли от вина, то ли от резкого подъёма. — Мне всё равно, кто вы. Вор, маньяк, косплеер Санты. — Она сделала шаг вперёд, стараясь держать голос в шёпоте. — Забираете свой карнавал, выходите из моей квартиры и идёте пугать кого-нибудь другого. Немедленно.       Его глаза чуть прищурились, но не от злости, скорее от того, что пытался не рассмеяться.       — Вот это «немедленно» мне сегодня уже говорили, — заметил он. — Твоя подруга, когда писала тебе «Сакура, пожалуйста, выручи». У неё саммит, так?       Сакура замерла. Холод внутри стало как будто чуть больше, но это уже был не сквозняк — это что-то в голове попыталось найти логическое объяснение и не нашло.       — Я могу позвонить в полицию, — сказала она. — И в скорую. И в психушку, раз уж на то пошло. Но сначала я проверю, что с детьми всё в порядке. Если ты сделал с ними хоть что-то…       — Если бы я сделал с ними хоть что-то, ты бы не проснулась от звона шариков, — спокойно оборвал он. — Ты бы проснулась от крика. — Поднял руки, показывая, что ладони пустые. — Я трогаю только подарки. И только те, что по заявке. И да, Сакура. Это неприятный момент, но… когда ты вешаешь письма Санте у себя в гостиной, надо быть готовой к тому, что он может прийти по адресу.       Она смотрела на него и чувствовала, как лихорадочно пытался мозг выдать хоть какую-то внятную версию происходящего.       Сон. Самый очевидный пункт. Она напилась, заснула под «Один дома», и теперь подсознание выдало ей персонального Санту в красной куртке. Логично? Вполне.       Нелогично другое: она отчётливо чувствовала, как мёрзли пальцы на ногах, как вино отзывалось тёплой тяжестью в желудке, как холодный воздух щипал кожу на руках.       Стресс.       Голова рисовала картинки от усталости, одиночества, лайков от Саске и того факта, что в её кровати сейчас спят двое детей, а не она. Галлюцинация как защитная реакция. Но, насколько она помнила, галлюцинации не раскладывали коробки под ёлкой и не знали, что у её подруги саммит.       Маньяк.       Вот это как раз наиболее реалистично. Левый мужик, хоть и красивый, чёрт его побери, каким-то образом попал в её квартиру. Узнал адрес, подкараулил, влез через… через что угодно. Окно, пожарную лестницу, дверь, когда она ходила за мусором.       Вывод: по-хорошему, его надо выпроводить. По-тихому. Без криков, без паники. Дети должны продолжать спать, ничего не знать. А она должна записаться завтра к психотерапевту, поговорить о красных куртках, пряном запахе и собственных нервах.       — Кошмар на почве мандаринов, — пробормотала она себе под нос.       — Почти угадала.       Это «почти» стало последней каплей.       Сакура почувствовала, как что-то внутри переключилось: страх ушёл в сторону, уступая место злости. Очень конкретной. На Саске, на год, на жалобы подруг, на письма, на ёлку, на этого типа, который стоял в её гостиной и вел себя так, будто имел право на комментарии.       — Так, — сказала она уже другим тоном. — Слушай сюда, рождественская галлюцинация.       Она решительно подошла ближе, настолько, что смогла разглядеть, как на меховой кромке его куртки застряли крохотные кристаллики льда, как на очках действительно чуть запотели стёкла. Как от него пахло холодом, хвойным лесом и чем-то тёплым, пряным, как глинтвейн, только без вина.       Слишком подробно для сна. Спасибо, мозг.       Она вцепилась пальцами в лацкан его красной куртки. Ткань оказалась плотной, шероховатой, тёплой от его тела.       — Мы сейчас сделаем так, — прошипела Сакура, глядя ему прямо в глаза. — Ты идёшь на кухню. Тихо. Без пафосных фраз, без «хо-хо-хо» и разговоров про письма. Мы садимся за стол, я задаю вопросы, ты отвечаешь. Я решаю, псих я или ты, и что с этим дальше делать. — Она кивнула в сторону спальни. — Здесь ты стоишь и нарушаешь санитарную зону детского сна. На кухне хотя бы меньше риска, что кто-то из них проснётся и получит рождественскую травму на всю жизнь.       Его уголки губ дернулись.       — Вопрос: если я скажу «хо-хо-хо» очень тихо, это считается?       — Один раз ещё раз пошутишь — получишь в нос тарелкой с печеньем, — так же тихо ответила Сакура. — Двигайся.       Она ожидала сопротивления, какой-то игры мускулами, попытки вывернуться. Но он послушно позволил себя потянуть. Просто сделал шаг, второй, вместе с ней, как будто их связали невидимой верёвкой. Мешок он тащил за собой одной рукой, лениво, без усилий. Коробки под ёлкой остались на месте, носки слегка качнулись.       На кухне было темнее, чем в гостиной, только маленький светильник над раковиной отбрасывал тёплый круг на стол. Контраст был такой, что, когда они вошли, он на секунду прищурился, снял очки, машинально протёр их краем рукава и положил на стол. От этого движения он стал ещё более… нормальным. Не сказочным, не мистическим. Просто молодым мужчиной в красной куртке, с непослушными волосами, которые выбивались из-под шапки, с аккуратными руками, которые уже тянулись к стулу.       Сакура отпустила его куртку и обошла вокруг стола, стараясь не смотреть на то, как под водолазкой обозначилась линия плеч.       Маньяк красивый, но всё равно маньяк. Не расслабляйся.       — Садись, — приказала она, опускаясь на свой стул. — Сейчас у нас будет допрос с пристрастием. Но шёпотом.       Он послушно сел. Куртку не снял, только расстегнул верхнюю пуговицу. Воздух от этого почему-то стал ещё теплее.       — Хочешь вина? — автоматически сорвалось у неё. — Или ты по уставу должен пить только молоко?       Он чуть склонил голову, беззастенчиво посмотрев на её бокал, на тарелку с печеньем, на остывший противень.       — Молоко и печенье — это для детских отделов, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Взрослый сектор у нас работает по более гибкому регламенту.       — Отлично, — Она переплела пальцы на столе, чтобы не было видно, как дрожат руки. — Значит, ты сможешь внятно объяснить, кто ты такой и что делаешь в моей квартире. А уже потом я решу, вызывать ли полицию, психиатра или священника.       Она сделала глоток, чтобы спрятать эту дрожь. Горло отозвалось теплом, голос стал легче, но внутри всё равно оставалось туго, как будто кто-то стянул грудь ремнём.       — Кто ты такой. Как ты сюда попал. Что ты делал в моей гостиной, кроме того, что лазил под ёлкой и портил мне психику.       Он посмотрел на неё, чуть склонил голову.       — Ты уже называла варианты. Вор, маньяк, косплеер. Осталось одно слово, его почему-то всё время проглатывают.       — Не вздумай сейчас серьёзно сказать «Санта», — прошипела она. — Я не выдержу такой концентрации идиотии.       Он усмехнулся краем губ.       — Видишь. Ты всё равно не поверишь, что бы я ни ответил. Если скажу «Санта» — решишь, что я псих. Если скажу: «меня зовут, скажем, Какаши, я из соседнего подъезда», то решишь, что вор. — Он развёл руками. — Так что предлагаю договор: ярлык ты выбираешь сама. Я просто работаю по заявкам.       — По каким ещё заявкам? — скепсис у неё был такой плотный, что его можно было намазывать на печенье.       Он кивнул куда-то в сторону гостиной, как будто видел сквозь стену.       — Боруто, — перечислил он спокойно, — хочет «что-нибудь сложное». Желательно робота. Не для малышей. И чтобы никто не сказал, что он всё поломает. Поэтому под ёлкой лежит набор, к которому приложена инструкция на сорока страницах и дисклеймер «родители, пожалуйста, помогите».       У неё дернулся глаз.       — Ты мог подглядеть письмо, — быстро сказала она. — Пока они писали. Пока они… — Конечно. Для этого люди их и пишут. Но ты в этот момент снимала противень и оттирала муку со стола, — напомнил он. — Боруто сидел спиной к тебе и закрывал руку, будто сдаёт контрольную. Ты честно дала слово, что не подойдёшь ближе, чем на три шага.       Чёрт. Голос всё равно нашёлся:       — Хорошо. А Химавари? Там тоже «робот на сорока страницах»?       — Химавари попросила «нового друга для Заи, чтобы он не был один». И отдельно, чтобы мама не ругалась за «ещё одну игрушку». Спецификация «чтобы мама не ругалась» была доставлена в сопроводительной записке. Очень, кстати, характерная формулировка.       Сакура стиснула зубы.       Ладно. Допустим, он гениальный читатель по губам. Допустим, у него суперслух. Допустим, он профессиональный шпион. Всё равно…       — Я всё ещё могу вызвать полицию, — упрямо сказала Сакура, хотя уже понимала, как это будет выглядеть: посреди кухни сидел тип в красном, под ёлкой лежали подарки «из ниоткуда», и она сама с бокалом вина.       Он чуть откинулся на спинку стула, сцепив пальцы.       — Боруто перед сном делает вид, что ему всё равно. Ложится без ночника. Потом, когда думает, что мама не слышит, идёт в коридор и приоткрывает дверь, чтобы в щёлку падал свет. Сейчас он спит на твоей кровати ближе к краю, потому что так видно полоску света из гостиной, которую ты и оставила. Ночью он иногда просыпается и проверяет, на месте ли Зая у Химавари. Это строго секретно, ты не должна об этом знать.       Сакура моргнула. Он не мог это видеть. Она сама этого не видела. Она просто… знала, что Боруто иногда шлёпал по коридору. Но так…       Она упрямо вскинула подбородок.       — Ты можешь быть кем угодно. Мог весь день сидеть в засаде, подглядывать. Мог поговорить с ними раньше. Мог… Знаешь, что? Это всё равно не объясняет, как ты вошёл в квартиру. Я закрыла дверь. В окна ты не пролез. Я бы услышала.       Он вздохнул так, будто его попросили объяснить устройство квантового компьютера человеку, который еле справлялся с микроволновкой.       — Вот тут начинается та часть, в которую ты точно не поверишь, — признал он. — Но ты всё равно спросила. Есть список адресов. Есть список желаний. Есть ночь в году, когда логика берёт выходной. Дальше включается то, что вы обычно называете «магией» и очень не любите определять. — Он чуть наклонил голову. — Для меня это просто… работа по маршруту.       — Ты курьер, — мрачно подытожила Сакура. — Вселенская доставка. Миленько.       — Курьер, да. Только без формы и с очень специфическим KPI. Но, честно, меня не интересует, какое слово ты выберешь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Меня интересует другое: ты написала письмо. Впервые за много лет. А это означает, что в этой квартире есть взрослый, который, вопреки своему сарказму, всё ещё умеет просить.       Её щёки чуть вспыхнули, от вина, от злости, от того, что кто-то влез своими руками в самое личное.       — Ты не имел права читать, — выдохнула она. — Это… Было…       — Письмо Санте, — мягко перебил он. — Адресовано мне. И, кстати, очень неплохое. Без «я была хорошей девочкой», без списка из двадцати пунктов. Коротко, честно, без украшательств.       — Замолчи, — прошептала она, чувствуя, как всё смешивалось в груди. — Не смей цитировать.       Он послушно поднял руки, словно сдаваясь.       — Хорошо. Не буду цитировать. Хотя «хочу хотя бы одну ночь без боли в голове и сердце» — это, по-моему, очень сильная заявка. Взрослые обычно формулируют хуже. Сакура закрыла лицо руками на секунду.       — Прекрати, — выдавила она. — Я была… под вином. Я не собиралась это всерьёз. Это…       — …глупость, — подсказал он. — Детская. Так?       — Да. Глупость. В реальном мире это не работает. В реальном мире, если ты хочешь забыть бывшего, ты идёшь к психотерапевту, на йогу, на курсы «обними своего внутреннего ребёнка». Пишешь дневник, а не «Dear Santa».       — Всё верно, — кивнул он, совсем без насмешки. — Я ни в коем случае не отменяю психотерапевтов и йогу. У нас, знаешь ли, нет полномочий заменять специалиста.       Она не ожидала такого. На секунду растерялась.       — Тогда какого чёрта ты здесь? — сорвалось почти громче. Она тут же спохватилась, метнув взгляд в сторону спальни.       Он тоже посмотрел туда, как будто через стену видел двоих под одеялом.       — Потому что ты добавила одну строчку, — сказал он тише. — Про то, что хочешь почувствовать себя желанной и счастливой. Хотя бы одну ночь. — Он чуть улыбнулся, уже совсем иначе, мягче, теплее. — Это как раз наша специализация. Краткосрочные чудеса. Без гарантии вечности, но с высоким уровнем удовлетворённости клиентов.       Она фыркнула, хотя уголки губ предательски дёрнулись.       — Ты сейчас серьёзно сравнил мою личную жизнь с сервисом по доставке еды? — Бровь сама приподнялась. — Типа: «одна ночь счастья, сорок пять минут ожидания, если курьер опоздал, то вернём вам ваше уныние»?       — Смотри, ты уже шутишь. Прогресс. — Он чуть наклонился вперёд, и свет от маленькой лампы лёг ему на скулы. — Я здесь, потому что система отметила: «взрослая заявка, редкий случай». Детские желания идут по стандартному протоколу. Взрослые… почти не пишут. Они либо делают вид, что им ничего не надо, либо жалуются в никуда. Ты качественно выделяешься на этом фоне. И да, мне немного пришлось побороться за этот адрес.       — Побороться, — мрачно повторила Сакура. — С кем? С эльфами? С отделом контроля качества чудес?       — С бюрократией. Ты не представляешь, сколько отчётов нужно, чтобы обосновать взрослое желание. — Он откинулся и бросил взгляд на её бокал. — Можно, кстати, всё-таки вина? Иначе я начинаю чувствовать себя на собеседовании.       Она моргнула, сбитая с темпа.       — Ты же по идее должен пить молоко, — вяло попыталась она вернуть контроль. — Или какао.       — У меня непереносимость лактозы. Поэтому мы тут с тобой на одной стороне баррикад.       Она не удержалась и коротко хмыкнула. Вино. Лактоза. Санта с пищевой особенностью. Чудесный мир.       — Ладно, — сдалась Сакура и всё-таки потянулась к бутылке. — Один бокал. Чтобы ты потом не жаловался в свою рождественскую профсоюзную книжку, что тебе не предложили угощение.       Она налила ему вина. Он взял бокал так, будто делал это не впервые, уверенно, без лишних жестов. Поднёс к губам, сделал глоток.       — Гораздо лучше молока, — одобрил он. — Если честно, всегда считал, что традицию с молоком придумали коровы.       Сакура закатила глаза.       — А печенье? Тоже кто-то пролоббировал?       — Это я. Просто я очень люблю печенье.       Она поймала себя на том, что улыбалась уже почти открыто.       — Знаешь, если ты маньяк, то у тебя отвратительно мягкая подача. — Она склонила голову. — И слишком хорошие волосы для типичного маньяка. Это сбивает с толку.       — То есть если бы я был лысым и в спортивках, ты бы уже уверенно вызвала полицию?       — Я бы не тащила тебя на кухню. Я бы дала тебе по голове сковородкой. — Она сделала глоток. — А так… я всё ещё не уверена, что мне не нужно этого сделать. Но, кажется, мне интересно, что ты скажешь дальше.       Он улыбнулся, уже совсем открыто.       — Отлично. Потому что дальше у меня раздел с презентацией услуг. — Он поставил бокал и переплёл пальцы. — Ты хочешь забыть Саске? Нет. Ты хочешь перестать жить так, будто он — единственный критерий твоей «нормальности». Ты хочешь хотя бы одну ночь, в которой ты не будешь чувствовать себя поломанной. — Он слегка наклонил голову. — И я умею с этим работать лучше, чем с подтекающими кранами.       Сакура вздохнула, уткнулась на секунду взглядом в стол, потом снова подняла глаза.       — Ты сейчас флиртуешь со мной или продаёшь мне терапевтический сеанс?       — А что тебе больше нравится? — спокойно парировал он. — Могу комбинировать формат. У нас рождественское спецпредложение.       Она почувствовала, как между ними в воздухе поменялось напряжение. На грудь уже не давил страх. Осторожность никуда не делась, но к ней примешалось что-то ещё. Странное любопытство и тот самый, давно забытый жар, который поднимался где-то изнутри, когда на тебя смотрели слишком внимательно, слишком в тебя.       — Сначала, — сказала она, всё-таки позволив себе лёгкую улыбку, — давай я окончательно решу, сумасшедший ты или нет. А уже потом будем обсуждать «формат».       — Справедливо, — согласился он. — Но имей в виду: к моменту, когда ты решишь, что я сумасшедший, может оказаться, что тебе уже всё равно.       Он поднял бокал, словно чокаясь с ней на расстоянии. На секунду прикрыл глаза, будто прислушиваясь к вкусу, и чуть размял плечи. Куртка шуршала, как настоящая, тяжёлая. В кухне было не так уж холодно, и, видимо, он тоже это почувствовал и расстегнул молнию до конца, стянул куртку с плеч и повесил на спинку стула.       Под ней оказалась чёрная водолазка. Тёмная ткань обтягивала ключицы и плечи, подчёркивала линию груди. Не супергеройский торс, но вполне реальное, крепкое тело. Никакой полупрозрачности, никакого сияния. Обычный мужчина с неплохими мускулами.       Сакура поймала себя на том, что смотрит чуть дольше, чем прилично. Отвела глаза на стол, на свои пальцы, впившиеся в край бокала.       — То есть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — у тебя… миссия. Ты приезжаешь по адресам, где кто-то повесил носки и написал письма. Раздаёшь подарки, ставишь галочку в отчёте, летишь дальше.       Он чуть повёл плечом, привыкая сидеть без куртки, и наклонился к столу ближе.       — Примерно так, — кивнул он. — Только у детских пожеланий протокол прост: прислали письмо – получили подарок. У взрослых сложнее.       — Потому что взрослых нет в списке, — буркнула Сакура. — Им полагается идти к психотерапевту, а не к Санте.       — Я не могу выдернуть из головы кусок жизни и сделать вид, что его там не было. Это против правил. — Он улыбнулся чуть шире, в улыбке мелькнула та самая насмешливость.       — Но я могу сделать то, что умею.       Он откинулся на спинку стула, медленно, не торопясь, снял шапку и провёл рукой по волосам, поправляя их. Волосы встали торчком, несколько прядей упало на лоб. Он встряхнул головой, и от этого движения в воздухе снова чуть сильнее потянуло холодом и той самой пряной нотой.       — Я могу добавить новый слой поверх старых воспоминаний, — сказал он. — Чтобы, когда ты будешь думать о Рождестве, о ночи, о постели, о прикосновениях, первым вспоминался не Саске.       Слово «постель» прозвучало между ними как-то особенно тихо. Сакура почувствовала, как пополз жар выше по шее.       — Ты серьёзно сейчас говоришь о… — она махнула рукой в сторону коридора, где за дверью мирно спали дети. — О таком. В моём доме. Пока они тут.       — Я говорю о том, что ты просила, — напомнил он. — Не я придумал формулировку. Но это предложение, а не приказ. Важно: без твоего согласия никакая магия не стартует.       Она нервно рассмеялась. Смех получился коротким, с хрипотцой.       — Согласие, — повторила она. — На секс с… кем? С тем, кто говорит, что он Санта?       — С человеком, который сейчас сидит перед тобой и честно отвечает на вопросы. С тем, кого ты уже проверила минимум дважды: за куртку ты меня трогала, теперь, кажется, изучаешь взглядом, как будто я собираюсь исчезнуть.       Он попал в точку. Она действительно ловила себя на том, что всё время искала признаки нереальности. Туман, провал, странный свет. Но его тень падала на стол ровно, как у всех. На запястье был светлая полоска кожи от часов или браслета. На костяшках пара мелких белёсых шрамов, как у человека, который пару раз неудачно бил по чему-то твёрдому.       Это иллюзия. Сон. Бред. Слишком много вина, недостаточно сна, слишком много месяцев одна. Она подняла глаза, встретилась с его взглядом и вдруг спросила то, о чём думала уже несколько минут:       — Если я прикоснусь к тебе… ты будешь холодный? Как снег? Или… ты вообще есть?       — Можешь проверить. Это самый простой тест на реальность. — Он медленно протянул руку через стол, ладонью вверх, и остановился на полпути, оставив между их руками небольшое расстояние. — Но только если ты хочешь. Я сам первым не дотрагиваюсь. Такая у нас политика в работе.       Она не сразу смогла поднять свою руку. Пальцы предательски дрожали. В голове шумело от вина и от того, что происходило. Нормальная женщина в нормальном мире сейчас должна была позвонить в полицию, закрыться в ванной или хотя бы разбудить Боруто ради свидетеля.       Вместо этого она медленно вытянула руку вперёд. Кончики пальцев коснулись его кожи.       Он не был холодным.       Тёплый. Почти горячий, как если бы он только что держал кружку с чаем, а не бокал с вином. Под её пальцами слегка дёрнулась мышца, и это каким-то странным образом успокоило. У иллюзий мышцы так не сокращались.       Она перевела дыхание, опустила ладонь на его руку целиком. Кожа чуть шершавее, чем у неё, тёплая, живая. Пульс под подушечками пальцев шел ровно, уверенно.       — В общем-то, — сказала она тихо, чтобы не сорваться, — это не доказательство. Мозг может рисовать всё, что угодно. Даже температуру.       — Может, — согласился он. — Но обычно, когда людям снится что-то настолько детально, они не тратят половину сна на попытки логически опровергнуть собственную галлюцинацию. Кстати, знала, если ты видишь во сне свои руки, то это уже, как минимум, осознанный сон? Но это не сон в любом случае.       Он чуть перевернул ладонь, не вырывая её руки, а лишь меняя положение так, чтобы его пальцы обхватили её. Сделал это медленно, давая время отстраниться. Она не отдёрнулась. Тепло от его ладони разлилось вверх, по коже, по предплечью, до плеча. Как будто кто-то аккуратно замазал трещину внутри чем-то тёплым. Он смотрел на их переплетённые пальцы, потом снова поднял глаза на неё.       — Осталось взрослое желание. Одно. Очень конкретное.       Сакура хмыкнула, но отводить руку не стала.       — И если ты его не исполнишь, то что? — Она попыталась улыбнуться, но получилось чуть растерянно. — Тебя лишат премии? Докинут сто лет каторги на Северном полюсе? Или у меня семь лет не будет праздника?       Он улыбнулся в ответ, уже почти по-настоящему, с тонкой складкой в уголке глаза.       — Если я уйду, не закрыв заявку, — сказал он, — для тебя ничего страшного не случится. Ты просто проснёшься утром, подумаешь, что всё это был сон, с головой уйдёшь в год, где Саске по-прежнему занимает слишком много места. А вот мне потом долго будут припоминать, что я провалил редкий взрослый запрос.       — У вас там, в небесном бухгалтерском отделе?       — Примерно. Но это даже не главное. — Он на секунду замолчал, подбирая слова. — Главное, что ты уже рискнула один раз. Написала. И я не очень люблю оставлять людей с ощущением, что они зря это сделали.       Тишина между ними стала плотнее, но не тяжёлой. Вино согревало изнутри. Из спальни не доносилось ни звука, только еле слышный шорох машин за окном.       Сакура смотрела на него, на его руку, на свои пальцы, и чувствовала, как внутри баланс смещался. Борьба между «это бред» и «почему бы и нет» превращалось в странное шевеление: уже не сопротивление, но ещё не согласие.       Он был живой. Тёплый. Слишком настоящий для сна, слишком невозможный для реальности. Но сидел перед ней, с вином, с красной курткой на спинке стула и глазами, в которых не было ни жалости, ни снисхождения. Только осторожный интерес и то самое обещание, которое она сама, по сути, подписала в письме.       Хочу одну ночь без боли.       Она сглотнула, ощутив, как пересохло в горле.       — И что входит в твой… пакет услуг? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал более или менее насмешливо. — Чтобы я сразу знала, на что подписываюсь. Чисто теоретически.       Он чуть наклонился вперёд, не отпуская её руку.       — Теоретически, — ответил он, и голос стал ниже, мягче, чуть хриплым, — входит ровно то, что ты сама выберешь. Ну, может, что нравится мне, но это уже опционально. — Он улыбнулся, и от этой улыбки у неё по коже побежали мурашки, но уже не от страха. — Практически… одна ночь, в которой тебя не сравнивают ни с кем, не оценивают, не чинят. В которой ты просто есть. Милая. Желанная. Единственная.       Сердце стукнуло сильнее, почти больно. Сакура глубоко вдохнула. В голове всё ещё звучало «это безумие», но к нему уже добавилось тихое, пугающе притягательное «а вдруг».       Дети спали. Вино грело. Мужчина напротив был слишком прекрасной комбинацией из невозможного и очень конкретного. И жизнь, если честно, давно не подбрасывала ей ничего, даже отдалённо похожего на чудо.       В целом… почему бы и нет.