Глава 4

      Мысль «почему бы и нет» всплыла, как пробка из бутылки, и ни в какую не хотела тонуть обратно.       Сакура поймала себя на том, что всё ещё держала его за руку. Тепло от его пальцев будто растекалось вверх по коже, мешая взять себя в привычные ежовые рукавицы.       — Теоретически, да? — напомнила она, стараясь спрятать нервозный смешок.       — Я вообще за теорию, — тихо ответил он. — А практика… это уже как пойдет.       Он говорил просто, без нажима, что и бесило, и успокаивало. Никаких «ты обязана», никаких «тебе это нужно». Как будто перед ней выложили карту и сказали: «выбирай маршрут».       Сакура облизнула пересохшие губы и вдруг отчётливо увидела себя со стороны: домашние штаны, свободная серая футболка, тёплые носки с оленями. Волосы в хвост, который уже давно сполз, пара прядей липло к щеке. Без макияжа, только тёмные круги под глазами, следы усталости за весь этот год.       Вот она, рождественская секс-бомба. Украсим тебя бантиком и отправим обратно в отдел чудес.       Где-то глубже, под сарказмом, шевельнулось старое, знакомое: не такая. Не такая высокая. Не такая гладкая. Пара лишних килограммов, которые «никогда не помешали бы заняться спортом». Светлые пятна на талии, которые врач однажды назвал витилиго, а Саске «стрёмной особенностью», после чего почему-то стало ещё хуже, каждый раз приходилось делать вид, что ей всё равно.       Она чуть сильнее сжала его руку, как будто проверяя, не исчезнет ли он от одной только мысли о её теле.       — Ты вообще понимаешь, на что смотришь? — спросила она тихо, почти шёпотом, больше в сторону стола, чем ему. — Это не кино. Тут не будет… как там… идеальных ракурсов и фильтров.       — Вижу. Женщину, которая за сегодня сделала ёлку из коробки, печенье из ничего и праздник из руин. — Он на секунду улыбнулся краем губ. — И да, хвостик, домашние штаны и носки с оленями входят в комплект. Сильный образ, если честно.       Она фыркнула, но всё равно вырвался мягкий смех.       — Ты ужасно льстишь.       — Нет, — тихо возразил он. — Я ужасно честен.       Он освободил руку, но не отстранился, наоборот, обошёл стол и остановился рядом, достаточно близко, чтобы она почувствовала его тепло плечом, и достаточно далеко, чтобы всё ещё был воздух между ними. Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев выбившейся пряди у её виска. Лёгкое движение, тёплые пальцы, которые осторожно убирали волосы за ухо. От этого простого жеста у неё внутри что-то странно тронулось, словно она давно не помнила, что такое нежное, не спешное внимание.       Дышать стало чуть сложнее.       Она подняла взгляд. Он был совсем близко, ещё шаг, и они бы стояли вплотную. Серость его глаз в полумраке казалась ещё темнее, но в ней уже не было только холодного тумана. Там отражалась кухня, огоньки гирлянды и она сама.       — Если хочешь, — сказал он так тихо, что слова едва не растворились в шуме её крови, — мы можем закончить на этом. Ты завтра будешь думать, что это был очень подробный сон. Подарки останутся, дети поверят в чудо, ты — в свою способность написать письмо и не умереть от стыда. — Он чуть наклонился. — Но если ты хочешь большего… ты можешь сказать «да» вслух. Или просто… сделать шаг.       Выбор оказался до обидного простым.       Она чувствовала, как внутри борются два голоса. Один привычный: ты не знаешь, кто он вообще, это безумие, тысячи способов напутать. И другой, очень усталый, очень честный: ты написала. Ты сама попросила. И когда тебе ещё так просто, без требований, без ожиданий, предложат хотя бы одну ночь быть не проблемой, не диагнозом, не пустотой, а просто собой?       Сакура выдохнула. Шумно, медленно. А потом всё-таки сделала шаг вперёд.       Разница в расстоянии оказалась огромной. Теперь между ними не было воздуха, только тепло. Она подняла руку, коснулась пальцами его водолазки на груди, чуть вцепилась в ткань, подтягивая к себе.       — Давай, — прошептала она. — Пока я не передумала.       Уголки его губ дрогнули, но он не пошутил, не откомментировал. Только чуть наклонился, опираясь ладонями о край стола по обе стороны от её бёдер, и встал ближе. Она почувствовала его тёплое дыхание, с лёгким оттенком вина и пряностей.       Он всё ещё не торопился. Даже сейчас.       — Тише, — напомнил он, почти у ее губ. — Они спят.       Первый поцелуй получился таким же тихим, как его голос. Он мягко коснулся её губ своими, осторожно, будто пробуя.       Тепло. Не фейерверк, не киношный взрыв, а именно тепло разлилось из точки соприкосновения, ушло в грудь, в живот, в пальцы. Она автоматически зажмурилась, концентрируясь только на этом касании. Первой мыслью было не «что я делаю», а «как же вкусно». Не пепел, не ментол, не эта вечная сигаретная горечь, к которой она так привыкла с Саске, что считала нормой. Никакого табачного налёта, от которого потом хотелось пить воду и чистить зубы. От Санты пахло холодным воздухом, корицей, вином и чем-то ещё сладким, тёплым, как из детства.       Она ответила не сразу, сначала просто позволила ему быть рядом, потом сама чуть подалась вперёд, углубляя поцелуй. Совсем немного. Так, чтобы почувствовать, как его дыхание на секунду сбилось, как напряглись мышцы на шее.       Угол стола врезался ей в бедро. Это вернуло часть реальности, от чего стало только смешнее и острее.       Ничего себе, успела подумать она. Мой мозг умеет рисовать очень убедительные поцелуи.       Его пальцы оторвались от стола, осторожно легли ей на талию, поверх футболки. Ладони были горячими, большими, охватывали её почти полностью. Она рефлекторно напряглась там, где под кожей начинались те самые светлые пятна, которые она всегда прятала от чужих глаз. Но он держал её так, словно вообще не замечал никакой «несовершенности» Только её, тёплую, живую, дышащую.       Поцелуй стал чуть смелее. Он не углублял его грубо, не требовал, просто дал ей пространство самой развернуться. Это было непривычно. С Саске всё было либо по схеме, либо по его правилам. Здесь только её темп, её шаг.       Она отстранилась первой, сама. Тихо, на миллиметр. Лицо всё ещё рядом, дыхание перемешано. На губах остался вкус его вина, в груди странная лёгкость, как после долгого бега и резкой остановки.       — Ну и? — хрипло спросила она, едва улыбнувшись. — У тебя там где-нибудь в отчётах есть колонка «выполнен первый этап»?       Он тоже дышал чаще, чем в начале. В голосе появилась тёплая хрипотца.       — Скорее «клиент согласился продолжить услугу». Но я, если хочешь, могу отказаться от профессионального сленга.       — Не надо, — возразила она. — Так хотя бы понятно, что я не одна со своим безумием.       Он коротко усмехнулся, затем чуть повернул голову и легко коснулся губами её щеки, ниже глаза, там, где кожа особенно чувствительна.       — Ты не безумная, Сакура, — прошептал он. — Ты просто очень устала. От одиночества. От того, что сама себе всё время всё объясняешь и никому не позволяешь просто быть рядом.       Она закрыла глаза. От его слов становилось одновременно страшно и спокойно.       — А ты… — она сглотнула, положила ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами живое тепло, — …просто рядом, да? На одну ночь.       — На одну ночь, — согласился он. — Честный, ограниченный по времени сервис. Без обещаний, без «навсегда», без «а что будет завтра».       Он осторожно поцеловал её снова, чуть глубже на этот раз, но всё так же тихо, глуша звук своим дыханием. Пальцы на его груди сами собой сжались сильнее, подтягивая его ближе. Она коротко вздохнула ему в губы, и в этот момент у неё внутри что-то щёлкнуло. Как будто старая пластинка, которую много лет боялись включать, всё-таки поставили на проигрыватель. И оказалось, что она не треснула.       — Только не громко, — выдохнула она, сама удивляясь тому, как низко звучит её голос, чуть хрипло. — Они спят. — Она кивнула в сторону спальни. — Если Боруто проснётся и увидит, как тётя Сакура целуется с Сантой, будет много вопросов.       — Я умею работать тихо, — с лёгкой усмешкой пообещал он. — Это одна из ключевых компетенций в нашей сфере.       Поцелуи стали мягкой, но уверенной дорожкой. От губ к скуле, от скулы к линии шеи. Каждое касание было осторожным, как если бы он проверял, где её границы, и всякий раз останавливался ровно там, где ей становилось слишком.       Сакура чувствовала, как дрожь в пальцах сменялась другим ощущением, тёплым, тянущим. Как тело, которое она давно воспринимала как набор проблем и недостатков, внезапно становилось чем-то, что можно хотеть, к чему тянулись руки.       И да, это был полный бред. Да, где-то в глубине она всё ещё думала о завтрашнем дне, о том, как проснётся и будет разбирать последствия. Но сейчас, в этой кухне, между ними, над их шёпотом, вспыхивало что-то, что очень хотелось не глушить. Хотя бы один вечер.       — Мы, кажется, остаемся здесь, — шепнула она.       Его грудь под её ладонями чуть дрогнула от сдержанного смеха.       — Кухня очень недооценённая локация, — ответил он. — Стол, стулья, надёжные поверхности.       — Ты сейчас соблазняешь меня словами про «надёжные поверхности»? — она чуть отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. — Это… новый уровень.       — Я работаю с тем, что есть. А сейчас у нас есть мы, эта кухня и примерно… — он мельком глянул в сторону часов на плите, — …несколько часов до детского визга «тётя Сакура, а можно печенье на завтрак».       От мысли о «несколько часов» у неё внутри всё одновременно сжалось и разжалось. Время казалось и коротким, и бесконечным.       Он стоял вплотную, тёплый, живой, терпеливый. Рука на её талии чуть подтянула ближе, но не притягивала насильно, просто обозначала опору, если она сама захочет шагнуть.       Под тканью футболки снова накатывала волна стеснения. Домашние штаны, вытянутый хлопок, никаких кружев и шёлка. Футболка из той категории, что «для стиралки, а не для свиданий». Хвост, который держался на одной честности резинки, и лицо, с которого смылась вся косметика ещё днём. Если бы знала, что в Рождество придёт персональный дух желаний, хоть тушь бы смыла аккуратнее.       Словно почувствовав, как мысли свернули не туда, он провёл большим пальцем по её скуле, туда, где кожа чуть вспыхнула от поцелуев.       — Что у тебя там внутри сейчас? — вполголоса спросил он. — Сомнения, списки недостатков или желание, которое ты уже писала, но боишься прочитать вслух?       — Немного всего. Я… — она чуть прикусила губу, собираясь с силами. — Считай, что я не тот человек, который рассчитывал на секс в Рождество. Тем более… в таком виде.       Он наклонил голову, внимательно, почти пристально оглядывая её не скользящим взглядом, а задерживаясь на мелочах: хвост, выбившаяся прядь, ворот футболки, торчащий край мятого носка.       — В каком? — спросил он. — В настоящем?       Она фыркнула, но улыбка всё-таки дрогнула.       — Ты ужасен.       — Я внимателен, — поправил он. — И да, мне нравится, что ты без секси-набора. Это… честно.       Он поднял её руку, всё ещё лежащую у него на груди, и медленно повёл вниз, по ребристой ткани водолазки, к подолу. Движение было ленивым, но под ним она явственно почувствовала плотность мышц, сухую силу. Никакой иллюзии.       — Если уж кого и стоит раздеть первым, — продолжил он, и в голосе мелькнула улыбка, — то того, кто пришёл в многослойном комплекте.       Он взялся за край водолазки и приподнял чуть-чуть, не хрустя швами, не устраивая цирка, а как человек, который проделывал это тысячу раз. Ткань прошуршала и отправилась на соседний стул поверх куртки. Ее сердце стучало где-то в горле.       Свет от маленького кухонного светильника обрисовал рельеф. Чёткие плечи, сухие мышцы груди и живота, широкая линия ключиц. Не рельефный комикс-герой, но тот тип тела, к которому организм сам тянулся. Тёплое, надёжное, собранное.       Она смотрела слишком долго. Взгляд невольно скользнул к бедру, к V-образным мышцам. Саске всегда был худощав сколько бы не ел фастфуда, всегда в одном виде. Этот… был другим. В нём не было ни грамма жира. Только работа, движение, какие-то неслучайные усилия.       Ну конечно, мелькнуло горько-весело. Мой мозг, если уж выдумывать себе ночного Санту, то хотя бы с прессом, да?       Он поймал её взгляд, чуть приподнял бровь.       — Перебор? — полушёпотом спросил он. — Могу надеть обратно.       Она качнула головой. Он сделал маленький шаг вперед, позволяя ей рассмотреть всё, не протягивая руки первым. Сакура не удержалась и провела ладонью по его груди, осторожно, как будто проверяла, не исчезнет ли картинка. Под пальцами было тепло, упругая кожа, лёгкий отклик дыхания.       — Хорошо прорисовано, — прошептала она, и в голосе всё-таки появилась смешинка. — Голливуд постарался.       — Это не Голливуд, — возразил он. — Это переработанные тонны печенья.       Он чуть дёрнул подбородком в сторону стола. Она тихо хмыкнула. Пальцы сами собой задержались чуть ниже, на линии живота. Она почувствовала, как там напряглись мышцы от её прикосновения, но он не двинулся, не перехватил её руку. Просто дышал, позволяя ей рассматривать.       Стеснение отступило ровно настолько, чтобы наступила очередь её.       Он накрыл её ладонь своей и мягко подвёл выше, к вороту её футболки, затем опустил руку ей на плечо.       — Теперь честно, — шепнул он. — Твоя очередь.       Она сглотнула, чувствуя, как горло пересохло, хотя рядом стоял бокал вина. Пальцы на её плече были тёплые и терпеливые. Он просто ждал. Сакура сама взялась за подол футболки. На секунду остановилась, чувствуя, как дрожали пальцы. Вдох, выдох. Это просто тело. Моё. Не идеальное, но живое. И если уж выбирать ночь, когда не стыдно за него, то почему не сегодня?       Она стянула футболку вверх, через голову. Ткань зацепилась за резинку хвоста, ещё больше растрепав волосы. Футболка шлёпнулась рядом на стол. Остался простой лиф. Тёмный, без кружев, без пуш-апа, из той категории, что «удобно носить под свитер». Плечи открыты, в полумраке кухня стала казаться чуть ярче. На секунду ей захотелось схватить футболку обратно, прикрыть грудь руками, сделать шаг назад. Инстинкт. Десятки взглядов на себя в зеркале, тысячи мыслей «здесь не так, там не так».       Она не успела.       Он посмотрел на неё так, как будто увидел что-то, чего ждал весь вечер.       Без округлённых глаз, без преувеличенного восхищения, но с тем странным, тяжёлым вниманием, от которого по коже побежали горячие мурашки. Взгляд задержался на ключицах, медленно скользнул по линиям ремней лифа, к талии, где как раз начиналась её «особенность». Светлое пятно на коже, чуть захватывающее бок.       Она инстинктивно дёрнулась, чтобы повернуться другим боком, спрятать. Он успел первым, медленно провёл пальцами по этой зоне, как будто ничего необычного там не было.       — Красиво, — тихо сказал он.       — Это витилиго, — такой же шёпот сорвался с её губ, как оправдание. — Рваные пятна, как будто кто-то стёр кусок мелом. Саске говорил…       — Мне неинтересно, что говорил Саске, — перебил он. — Мне интересно, что ты чувствуешь, когда на тебя смотрят.       Он склонился и осторожно коснулся губами края светлого пятна, как если бы это было не «дефектом», а особой меткой.       — Я вижу рисунок на твоей коже. И он мне нравится.       Горло сжалось так, что ответить было трудно. Вместо слова она выдохнула что-то невнятное, чтобы только голос снова не дрогнул. Он подался выше, поцеловал другой участок, где кожа ровнее, теплее от её дыхания. Его ладонь скользнула выше, по спине, к застёжке лифа. Пальцы уверенно нащупали крючок, и расстегнули его вслепую, как будто он это делал тысячу раз.       Ткани стало меньше, воздуха больше. Холод лёг тонкой полоской по тем местам, где только что была хлопковая защита. Он не комментировал, не шептал «боже, какая ты…», просто принимал, как факт.       Сакура вдруг поняла, что всё это время сравнивала. Ловила по привычке: «а вот тут он бы сказал», «а здесь бы поморщился». А сейчас никто ничего не говорил. И от этого стеснения было… меньше. Как будто в комнате стало больше тишины, в которой нет Саске.       — Знаешь, — прошептала она, цепляясь пальцами за его плечи, — я думаю, у меня очень странная психика. Я стою на своей кухне, полуголая, с каким-то… тобой, и всё ещё продолжаю думать.       — Это поправимо. Для этого, собственно, и существуют поцелуи.       Он прижал её к себе чуть плотнее, но всё равно бережно, учитывая угол стола, плитку под ногами, их дыхание. Тела встретились поверх остатков одежды, тепло ударило новой волной. Поцелуй на этот раз был глубже, увереннее, жар от него шагнул ниже, заставляя забывать слова.       В голове становилось чуть светлее от странной мысли, что эта ночь действительно перекроет многое. Не сотрёт, нет, но наложит поверх старой, скомканной плёнки новую. Из тепла, из тишины, из этих осторожных ладоней на её коже. Впервые за долгое время ей стало не важно, как она выглядела в чужих глазах. Ей было важно только то, что он не отводил свои темные глаза.