Глава 5

      Стол оказался ровно на том уровне, где их рост перестал иметь значение.       Он чуть сдвинул её назад, к краю, ладонями подхватив под бёдра, и взглядом спросил разрешения. Сакура только кивнула, резко, почти нетерпеливо. Дерево под ладонями было прохладным и гладким, его тепло, наоборот, режуще живым.       Она сама подтянула колени, давая ему место. Домашние штаны чуть задрались, обнажив полоску кожи на голени, носки с оленями смешно уставились прямо на его талию. Он шагнул ближе и устроился между её ног, как будто там всегда и должен был стоять, уверенно, прижимая её к столу и лишая воздуха.       Там, где их тела соприкоснулись, прошёл тёплый ток, настойчивый, от которого мышцы сами тянулись навстречу.       Поцелуй стал другим.       Если раньше он будто осторожно нащупывал тропинку, то теперь шёл по ней увереннее. Глубже. Не торопился, у него не было той жадной, нервной поспешности, к которой она привыкла с Саске, когда «давай быстрее, пока я не передумал» висело в воздухе, хотя и не произносилось.       Его пальцы скользнули от талии вверх, по спине, чуть прижимая её ближе. Сакура обвила его шею, ощущая под пальцами короткие мягкие волосы, и позволила себе на секунду полностью навалиться на него корпусом. Стол чуть скрипнул, она тут же оторвалась губами, прикусив нижнюю и бросив быстрый взгляд в сторону спальни.       — Тише, — прошептала она, едва дыша.       — Я помню, — ответил он в её кожу, уже целуя уголок рта. — Мы работаем в режиме «шёпот».       Он улыбнулся, она почувствовала эту улыбку губами, и скользнул поцелуем вниз, к линии её подбородка. Потом ниже, к шее. Там, где пульс бился чаще всего. Каждый его поцелуй был мягким, но точным. Он не просто «шёл по стандартным точкам», а будто отмечал места, где она вздрагивала сильнее: под ухом, где кожа тоньше; на изгибе шеи; в ямочке над ключицей. Лёгкие, горячие касания, за которыми следовали тёплые, едва слышные выдохи на то же место.       Мысли Сакуры начали расползаться, как дым.       Она чувствовала, как пальцы сами сжимали его плечи, где туго перекатывались мышцы под ладонью. Провела рукой по бицепсу, чуть сильнее, чем нужно, словно проверяя, насколько он настоящий. Кожа под пальцами тёплая, под ней была живая сила. Никаких твердых костей, как у Саске, который всегда шутил, что «спортзал для тех, кому нечем заняться вечером».       Иди ты к чёрту, Саске, мелькнуло где-то на краю сознания. Останься там, в своем офисе и в моём прошлом.       Здесь и сейчас были только кухня, тёплый стол под бёдрами, его рот у её шеи.       Он спустился чуть ниже, к ключицам, и там задержался, будто перечёркивал старые ассоциации новыми. Каждое касание отзывалось где-то в животе, распуская тугие узлы, которые она долгое время не замечала, просто привыкла жить стянутой.       Сакура провела ногтями по его спине, царапая и отмечая траекторию. Его дыхание на секунду сбилось. Она почувствовала это губами, потому что он как раз возвращался вверх, к её рту.       Они оба уже дышали чаще, чем хотелось признать. Она сама потянулась к нему, не ожидая, пока он приблизится, зацепилась ладонями за его затылок, втираясь губами в его губы, глубже, настойчивее. Он будто считывал именно её реакции, её вздохи, её паузы.       Это было непривычно до странного. С Саске всё было как по сценарию: «видишь, как ты мне нужна», «дай мне почувствовать, что я ещё могу», а её удовольствие было чем-то вроде бонусной опцией, а не целью. Если не получалось, то он обижался на мир, на неё, но не на себя.       Но Санта каждый раз, когда она тихо мычала ему в губы или едва заметно выгибалась навстречу, замедлялся, отмечал, пробовал снова и снова, будто фиксируя: вот здесь «да», вот так «ещё». Его губы спустились ниже, к линии груди. Не грубо, не рвя на части, а будто листая любимую книгу, в которой давно хотел задержаться. Каждое касание языком по соскам было аккуратным, но в нём чувствовалась концентрация именно на ней, а не на собственном возбуждении.       Она почувствовала, как его дыхание обжигало кожу вокруг ареола, и в тот же момент пальцы его рук крепче сжали её талию, подстраховывая, чтобы она не свалилась со стола, когда зубы сомкнулись сильнее, чем нужно.       — Сакура…, — едва слышно напомнил он снова, когда у неё вырвался чуть более громкий выдох. — Они спят.       Сакура кивнула, цепляясь пальцами за его плечи. В горле пересохло, внутренний голос, который ещё пару минут назад пытался контролировать происходящее, растворился в тёплом шуме.       Он спустился ниже, к талии, провёл губами по её коже там, где светлое пятно витилиго переходило в привычный тон. Для него это были не границы «можно/нельзя», не карта дефектов, а просто рельеф её тела. Его рот скользнул дальше, по линии живота, лёгким, почти щекочущим касанием. Она дёрнулась и коротко вдохнула. Её руки не знали, куда себя деть. Она медленно гладила его по плечам, вдоль линии мышцы, наслаждаясь тем, как кожа под пальцами чуть горячее, чем воздух. Потом по рукам, от плеча к предплечью, по жилкам на запястье. Едва заметно царапнула ногтями по его груди, проведя от ключицы вниз, по линии пресса.       Он тихо, очень тихо, выдохнул ей в кожу в ответ, и это был, пожалуй, первый звук, который выдал его собственное удовольствие. Никаких громких стонов, только чуть более хриплый вдох, чуть сильнее сжатые пальцы у неё на талии. Она почувствовала себя от этого странно сильнее.       — Ты… — выдохнула она, сама не зная, что хотела спросить: «не устал», «не замёрз», «вообще обычный человек?».       — Я здесь, — шепнул он в ответ, поднимаясь поцелуями обратно вверх. — Только здесь. Не на Северном полюсе, не в списке, не в отчётах.       Он остановился у её груди, задержался там чуть дольше, тщательно лаская языком и губами. Одна ладонь крепко держала её за бедро, другая легла ей на спину, медленно скользнув вверх-вниз, успокаивая, как будто он чувствовал, где проскальзывал остаточный стыд.       Сакура потянулась навстречу, сама приблизила его к себе, ногами чуть обхватив его талию, но всё равно оставляя между ними маленький зазор как напоминание о том, что шум им пока не нужен.       В какое-то мгновение она на секунду представила, как это выглядело со стороны: полуголая тётя на кухне, мужчина между её ног, ёлка в дверном проёме, мерцающая гирлянда, два ребёнка, спящих за стеной. Кому-нибудь это показалось бы кошмаром для семейного психолога.       Ей это казалось тем самым чудом, которое она просила, только гораздо реальнее. Где-то краем сознания всё ещё стояло, вдруг сейчас проснется Химавари и придёт за водой, и им обоим придётся проходить терапию. Но он, словно почувствовал этот страх, всё время оставлял один маленький шаг между «слишком далеко» и «ровно столько, сколько нужно». Двигался чутко, как человек, который умел слушать не только слова, но и дыхание.       Поцелуи снова вернулись наверх, к её губам. Он накрыл их своим ртом, чуть глубже, чем прежде, и мир опять сузился до этого контакта. До его груди, горячей под её ладонями. До его пальцев на её талии. До лёгкого шума крови в ушах.       Саске и всё, что с ним связано, в этот момент действительно исчезли. Не стерлись насовсем, просто отодвинулись куда-то очень далеко, как старое чёрно-белое кино, на фоне которого включили новый, яркий фильм. И главной героиней в нём была не его обида, не его привычки, а она сама.       И Санта, который странным образом знал, что делал.       Сакура сама не заметила, в какой момент её «теоретическое да» превратилось в вполне практическое. Он поймал этот момент, как будто слышал не только слова, но и то, как у неё менялось дыхание, как тело тянулось навстречу.       Поцелуи стали смелее, увереннее. Его рот знал, куда возвращаться, где задержаться дольше, где достаточно лёгкого касания. Он снова прошёлся по шее, по ключицам, по соскам, и каждый раз, когда у неё вырывался звучный вздох, плавно глушил его собственным ртом, будто напоминал, что да, можно чувствовать сильно, но громко — потом.       Она в какой-то момент откинула голову назад, упираясь ладонями в стол, и на секунду просто позволила себе не думать. Только дышать. Только ощущать. Его руки на талии, его грудь у её груди, его тёплое, тяжёлое дыхание на коже.       Он чуть отстранился, ладонь всё ещё лежала у неё на боку, большой палец рисовал ленивые круги на коже.       — Они спят, — шёпотом сказал он, словно отвечая на её невысказанный страх. — Боруто видит гоночную трассу. Он сейчас на третьем круге и очень недоволен, что его обогнали. — Губы тронула короткая улыбка. — Химавари в облаках с единорогами. У неё там радужные хвосты и конфетный дождь.       Она моргнула, пытаясь совместить эту картинку с тем, что происходило на её собственной кухне.       — Откуда ты знаешь? — голос прозвучал чуть хрипло, но всё ещё со скепсисом. — Ты… заглядываешь людям в головы?       Он наклонился ближе, поцеловал её в уголок рта.       — Иногда. Но только детям. — Он мягко провёл носом по её щеке, обратно к шее. — Сны идут в комплекте с подарками. Если уже делать Рождество, то делать его нормально.       — Ты… сгенерировал им сны? — изумление и вино столкнулись, и она едва не рассмеялась. — Ты серьёзно программируешь детские видения, пока…       Она не договорила, потому что его рот снова нашёл чувствительное место под ухом, а пальцы – грудь, и мысль отвлеклась куда-то в сторону.       — Могу одновременно, — шепнул он в кожу. — Не отвлекает.       — Ты ненормальный, — Она выдохнула ему в волосы, почти беззвучно. — И я, похоже, тоже.       — Это лучшая комбинация для чудес.       Руки у него стали решительнее. Он скользнул ладонями по её спине, вниз, к поясу домашних штанов. Поддел пальцами резинку, задел полоску кожи. Она, чуть прикусив губу, помогла сама и приподняла бёдра, давая тканям сползти вместе с бельем. Хлопок зашуршал по коже, сползая до колен, затем к щиколоткам. Смех где-то внутри: да, Сакура, ты снимаешь штаны на своей кухне перед Сантой. Поздравляю, терапия «разрешить себе» пройдена. Носки с оленями остались на месте, торчали комично и немного трогательно.       Он задержался взглядом именно на них, уголок губ дрогнул.       — Оставим. У меня, знаешь ли, слабость к рождественской атрибутике.       — Даже не начинай, — огрызнулась она, чувствуя, как подступал жар к лицу. — Это самые нелепые носки во вселенной.       — Они идеально подходят к сегодняшней ночи. И, кстати, очень тебе идут.       Он опустился на колени так естественно, будто так и должно было быть. Провёл ладонью по её голени, выше, не спеша, будто знакомясь с каждой линией. От прикосновения по коже побежали мурашки, пальцы ног в носке сами сжались. Он всё ещё стоял между её ног, дыхание уже сбившееся, кожа горячая под пальцами. Сакура держалась за его плечи, будто за поручни в вагоне, который разгонялся.       Каждое касание его губ по ее ногам было точным, как будто кто-то целенаправленно стирал старые воспоминания и прописывал новые, строка за строкой. Он не торопился уходить дальше. Сначала одно бедро и мягкий поцелуй чуть выше колена, ещё один, выше, ближе, но всё ещё не там. Потом другое бедро. Он будто рисовал симметрию, выравнивал её дыхание под свой ритм, пока не дошел до внутренней стороны. Он на секунду задержался, просто положил губы, не двигаясь, и выдохнул ей в кожу. От этого простого, почти целомудренного жеста у неё внутри всё затрепетало гораздо сильнее, чем от любых грубых ласк.       — Здесь?       Снизу его глаза казались ещё темнее, чёрные, почти нереальные в тёплом свете кухонной лампы. Она только кивнула, почувствовав, как под ладонями напряглись мышцы на собственном животе. Он улыбнулся в кожу. Потом пошёл ещё выше.       Его руки легли ей на бёдра, большие, тёплые ладони обхватили, как опору. Он осторожно раздвинул её колени чуть шире, давая себе больше пространства, и только после этого позволил себе провести языком по влажным складкам, не проникая далеко, не торопясь.       Сакура резко втянула воздух, пальцы сжались в кулаки на столешнице. Тело отреагировало быстрее, чем мысли. Она сама подалась чуть ближе к нему, словно навстречу этому жару. Попыталась усмехнуться, но получилось только выдохнуть.       — Ты слишком… — голос сорвался, стало стыдно от самого слова, — внимательный.       — Это моя работа, — спокойно ответил он, раздвигая ее ноги сильнее. — Ты же сама заказала.       И коснулся языком центра, мягко водя по кругу легкими движениями. Неторопливо и нежно. Сакура чувствовала, как жар от его губ поднимался вверх, волнами, до самой груди. Он действительно будто читал её без слов. Каждый раз, когда она слегка вздрагивала, он задерживался именно там, ускоряясь. Когда пыталась отодвинуться, то поддерживал, не позволяя уйти.       Мысли о том, что это слишком, слишком сильно, слишком интимно сменялись другой: «слишком много». Хотелось увеличить громкость, стонать, царапать его плечи и просто раствориться в этом удовольствии.       Сакура потянулась к нему, пальцы нашли его плечи, скользнули выше, в мягкие волосы. Она аккуратно зацепила ноготками кожу у него на затылке, не царапая, а просто отмечая: «я чувствую не только то, что ты делаешь, я чувствую тебя». Он отозвался мягким, чуть глубже взятым дыханием. Было приятно знать, что она тоже могла на него влиять.       Сакура уже и не поняла, в какой момент стол перестал казаться твёрдым и неудобным, а превратился просто в опору. Мир сузился до нескольких точек: его руки на её бедрах, горячего, влажного языка и собственного сердца, бьющегося где-то в горле. Каждое его движение было выверенным, будто он улавливал её реакцию раньше, чем она сама. Там, где она замирала, он мягко отступал. Там, где у неё по коже бежала дрожь, он возвращался и надавливал чуть смелее, глубже, точнее. Язык рисовал свой рисунок, губы мягко тянули в себя, руки сжимали бедра, сминая кожу.       Её дыхание сбилось окончательно. Вместо мыслей в голове остались обрывки. Только ещё… Сильнее… Не останавливайся…       Слова срывались с губ шёпотом, почти беззвучно, но он словно слышал. Ритм менялся, подстраиваясь под каждый её вздох. Её «ещё» становилось для него командой, её дрожь ориентиром.       Кровь шла по венам, как огонь. Всё тело отзывалось на каждое его касание, будто он нажимал на скрытые кнопки, про которые она даже не подозревала. Там, где раньше было неловко, стыдно, где звучал в голове голос Саске с его вечным «не мужское это дело», сейчас было только одно: да, да, да, вот так.       Она поймала себя на том, что тянулась к нему всё сильнее. Пальцы гладили его плечи, оставляя тонкие дорожки ногтей, скользили по волосам. Бёдра сами двигались навстречу, выдавая то, что она никогда бы не произнесла вслух.       — Тише, — напомнил он ей шёпотом, не отрываясь.       Она коротко рассмеялась, сорвано, на выдохе. Была уже близко, могла кончить от любого движения его языка, но хотела не так. Хотела правильно.       — Тогда… сделай так, чтобы я тоже… забыла всё… — прошептала она, сама не веря, что это сказала и потянула его вверх.       Он будто только этого и ждал, вернулся выше, поцелуями снова прошёлся по пути, который уже проделал, теперь чуть быстрее, чуть увереннее, как по уже изученной карте. Живот, солнечное сплетение, грудь, шея. Каждое касание поднимало волну, и когда он снова добрался до её губ, у неё внутри уже всё вибрировало от напряжения.       Она притянула к себе, впуская поцелуй глубже, чем раньше. В этих нескольких движениях было больше голода, чем за весь год. Собственный вкус на губах был чем-то новым, непривычным. Он смешивался с его пряным, и от этого внутри груди что-то раскрывалось. Она слышала, как у него перехватывало дыхание, чувствовала, как одно её бедро скользило по его бедру, а носки с оленями смешно цеплялись за его ремень.       Его пальцы лениво гладили ее влажные складки, подталкивая к краю, но и не давая утонуть с головой. Где-то в этом хаосе она тихо хмыкнула, уже наполовину от смеха, наполовину от отчаяния.       — Что? — прошептал он, не отрываясь от её рта губами и все-таки скользнул двумя пальцами глубже.       — Я… — она едва выговорила, зацепившись за его плечи и чуть не упала на него, — я сейчас обижусь на Рождество навсегда, если ты не продолжишь.       Он улыбнулся, вытащил пальцы и демонстративно их облизал. Следом притянул ее к себе, прижимая и показывая, что хотел не меньше. Руки сами нашли путь к его талии, к ширинке. Она почувствовала под пальцами тёплую кожу и то самое твёрдое обещание, от которого внутри всё сжалось и распалось одновременно. Она тихо выругалась, почти беззвучно.       Холодный металл пряжки упёрся ей в костяшки, когда она сильнее прижала его к себе. Она опустила руку ниже, нащупала язычок ремня, потянула.       — Это… мешает, — прошептала она скорее себе, чем ему.       — Полностью согласен.       Он ловко расстегнул ремень, металлическая пряжка тихо звякнула в тишине. Потом пуговица, молния, мягкий шорох плотной ткани. Его штаны скользнули вниз по бёдрам. Осталась только тонкая ткань, которая уже мало что скрывала, но всё ещё держала границу.       Она отметила, как двигались мышцы его живота, когда он чуть наклонился, избавляясь от ботинок и трусов. Как напрягались бёдра, когда он снова встал между её ног. Она провела ладонями по его бокам, вниз, к четким V-образным мышцам, дразня осторожными касаниями. Ноготки едва царапнули по рельефу, и он тихо, глухо выдохнул ей в ключицу. Каждый его выдох, каждый короткий, чуть глубже взятый воздух она чувствовала всем телом.       Мысли окончательно потеряли структуру. Остались только фрагменты: его плечи… его рот… её пальцы… стол, не упасть… дети… тише, тише…       Он снова поцеловал её, глубже, дольше. Она потянула его ближе, ногами обхватив его бёдра, чувствительно ощущая, насколько он твёрдый и большой. Кровь прилила к лицу, к груди, к нижней части живота, дыхание стало рваным.       Его ладонь спустилась к её бедру, обхватила его целиком, пальцами чуть сдавив. Другой рукой он провёл от талии вниз, по животу, обхватил свой член рукой, подвел к складкам, обводя их, рисуя кружок вокруг центра, смачивая влагой. От этого почти-касания у неё внутри всё сжалось сладкой волной. Член скользнул вниз, Санта толкнулся, направляя рукой, и проник глубже, чем планировал.       Она тихо выдохнула, звук вышел чуть громче, чем хотелось. Он тут же наклонился, закрывая его своим ртом, превращая её срыв в поцелуй. Сакура поймала его за затылок, пальцы запутались в его волосах. Мягкие, тёплые, послушные — идеальное сочетание. Она чуть потянула, проверяя, насколько далеко могла зайти. Он ответил низким, почти неслышным стоном ей в губы.       Это знание, что и он живой, и ему не всё равно, обожгло лучше любого алкоголя. Он на секунду замер, давая ей возможность привыкнуть к его размеру, расшириться. Его рука лежала у неё на спине, другая на бедре. Его дыхание сбилось, когда она сильнее сжалась вокруг него, и он стал медленно двигаться, не проникая полностью.       — Ты странный, — выдохнула она, чувствуя, как по всей коже расползался жар.       — Ты — чудо, — ответил он и резко дернул на себя.       Тела встретились со звонким щелчком. Тепло к теплу, кожа к коже. От этой наполненности у неё перехватило дыхание, насколько это было… слишком.       — Сакура, — прошептал он ей в губы, но она его перебила.       — Тише. Не говори ничего умного.       — Хорошо, — Он усмехнулся почти беззвучно. — Могу просто… делать.       И он сделал.       Дальше слова действительно стали лишними. Их движения стали мягкой, выверенной до шёпота координацией: стол, тёплые ладони, её пальцы на его спине, его рот на её шее, груди, на губах. Её ноги, цепляющие его ближе, его тело, отвечающее уверенно, горячее. Они оба ловили каждый шорох, каждый вздох, выстраивали всё так, чтобы кухня стала их маленькой вселенной, а за стеной мир продолжал спать в своих трассах и единорожках.       Сакура вдохнула глубже, чем за весь вечер, и вдруг поняла, что боялась уже не того, что это происходило, а того, что это закончится. От этого страха она потянулась к нему сама, сильнее, решительней, чем раньше. Обняла его за шею, почти повисла на нём, ноги плотнее обвили его талию, будто она окончательно выбрала.       Он подхватил её, как будто она ничего не весила, надёжно, уверенно, без суеты. Стол тихо скрипнул, но выдержал. Он снова прижал её к себе всем телом, оставляя между ними минимум воздуха, и в их поцелуях уже не было осторожности, только согласие, которое они оба уже произнесли.       Внутри, в самом центре, горело. Огонь был тем самым, который она сама попросила у Рождества. И Санта, как ни странно, действительно пришёл работать только на неё.