Глава 6

      В какой-то момент всё просто сорвалось с цепи.       Её «ещё» и его аккуратная, выверенная нежность столкнулись, сложились во что-то более тяжёлое, плотное. Не отдельные прикосновения, а сплошной, тёплый, натянутый до предела ритм.       Сакура вцепилась в него только сильнее, ногтями в плечи, ногами в его талию. Не было смысла говорить «да» ещё раз, оно уже звучало во всём, в её жаре, в дрожи, в том, как она сама тянулась навстречу.       Каждый его толчок подстраивался под её дыхание: когда оно сбивалось, то он замедлялся, когда она шептала «ещё», то углублялся, сильнее, но не выталкивая её за грань, а подводя туда.       Поцелуи стали обрывочными, на грани. Он то находил её губы, то шептал что-то неразборчивое ей в шею, то просто дышал ей в ухо, и этого было достаточно, чтобы по спине пробегали горячие мурашки. Её рот сам искал его, хватал за нижнюю губу, за линию подбородка, лишь бы не остаться без этого контакта.       Границы между ними стёрлись. Где кончались его движения и начинались её, уже было невозможно понять. Кухня исчезла, стол перестал быть столом, свет над раковиной — светом. Остались только тепло, натянутый до звона нерв внутри и ощущение, что мир сузился до их двоих.       Мысли в голове ещё пытались держаться за слова: слишком, громко, дети, тише, Рождество…, но каждый новый толчок, каждый поцелуй, каждый его выдох в кожу перекрывали их очередной волной.       Он продолжал входить без остановок, дышал часто, тёплым воздухом обжигая её шею. В какой-то момент он прижался к ней чуть сильнее, так, что стол тихо скрипнул, и Сакура очень отчётливо почувствовала, что ему не только «всё равно». Горел не меньше.       — Хочу тебя увидеть иначе. — Он задержал губы у её уха. — Сыграем по моим правилам?       В голосе было что-то новое. Всё та же мягкость, но под ней плотный, тёмный слой желания, от которого у неё внутри всё скрутило в тугой ком. Она только кивнула, не доверяя голосу.       Он скользнул руками ей под бёдра, помог спустить ноги со стола, не отпуская. На секунду прижал к себе вплотную, грудь к груди, живот к животу, а потом, не спеша, развернул.       Теперь стол был у неё перед лицом. Ладони сами легли на тёплую столешницу, как опора, как граница. Он стоял позади, почти касаясь, и от этого одного факта по спине пробежала горячая дрожь.       Воздух между ними стал плотным, тяжёлым. Она чувствовала его всем телом, его ладони на своей талии, его дыхание у себя в затылке, его силу, уже не только сдерживаемую, но и проявленную.       Он наклонился, провёл губами по линии её шеи сбоку, туда, где кожа особенно чувствительна.       — Хорошая девочка, — похвалил он, и голос у него был ниже, чем прежде.       Сакура сжала пальцы на краю стола, чуть выгнулась навстречу, сама сокращая последние сантиметры между ними. Это, кажется, было именно то, чего он ждал.       Его руки легли на её талию крепче, пальцы сильнее вжались в кожу. Движения стали грубее, уверенные, резкие. Он держал её, как что-то желанное, своё, ни на что не похожее. В каждом движении было «мне хорошо, когда хорошо тебе», но теперь к этому добавился честный, не спрятанный факт: «мне очень хорошо с тобой».       Сакура в этой позе чувствовала его ещё острее. Каждое его намерение, каждый импульс проходил через неё, от ладоней на талии, задающих ритм, до горячего дыхания в изгибе шеи. Она не видела его лица, и от этого было только горячее. Всё сводилось к ощущениям. Как он притягивал её к себе, как следил за тем, чтобы она не уходила от опоры, как иногда сильнее сжимал пальцами её бедро, когда сам уже едва держался.       Она застонала, но слишком громко, на свою же беду. Звук отразился от кухни, ей на секунду стало страшно. Он тут же накрыл её рот своей ладонью, поцеловал в шею, почти прикусив кожу, скользнул членом до основания и шёпотом напомнил:       — Тише… Только ты и я.       Слова отпечатались под кожей, как клеймо. Щека уткнулась ей в волосы, дыхание горело.       Она зажмурилась, сдерживая голос, и в этот же момент почувствовала, как он усиливал давление ладоней, как движения становились точнее, вывереннее. Его «грубее» не означало «ради себя», оно значило: я слышу твоё «ещё» и отвечаю на него всем телом.       Её собственные руки уже не просто держались за стол. Она то скользила ладонями по гладкой поверхности, то сжимала край, то отрывала одну руку, чтобы нащупать его бедро позади, почувствовать под пальцами живую, горячую силу. В этой позиции он был как море за спиной, мощное, настойчивое, сметающее.       Он прижимал её к столу, задавая ритм, не пряча собственного наслаждения, она сильнее сжалась вокруг него. Его тихий, сдержанный стон у её уха был не фоном, а ответом.       Она таяла в этом напоре, в его настойчивости, как снег под тёплой ладонью. И чем сильнее он показывал, как ему хорошо с ней, тем горячее становилось внутри у неё до точки, где границы между «он» и «я» просто перестали иметь значение.       В какой-то момент он поймал её за бедро и потянул чуть выше, к краю стола, помогая телу занять то место, где ему проще дышать. Сакура почувствовала, как всё внутри натянулось ещё сильнее. Угол, давление, тепло — всё стало ярче, как картинка, на которой выкрутили контраст.       У неё в голове на секунду вспыхнула абсолютно земная мысль: мы же без защиты…, и тут же захлебнулась в следующем толчке.       Дух Рождества, успела зло-хрипло усмехнуться про себя. Если кто и умеет разруливать последствия, так это он.       Но по правде, ей сейчас было уже всё равно. Все это время она жила в режиме «подумай наперёд», и только в этой ночи позволила себе ни о чём не думать.       Он наклонился ближе, к самому уху, и она услышала его сдержанный, хриплый выдох. Рука скользнула выше, к её груди, другая крепко держала за талию. Её мысли превратились в один-единственный, пульсирующий импульс: быстрее, выше, ещё. Тело само задавало ритм, он подстраивался, не теряя ни контроля, ни собственного удовольствия. Каждый раз, когда она почти теряла опору, он подхватывал. Каждый раз, когда внутри поднималась волна, то он не отступал, держал рядом, доводил до края.       А когда край всё-таки провалился, это было похоже на то, как если бы в темной комнате разом включили все гирлянды. Вспышка и белый шум. Всё сжалось в одну точку, потом разом распалось теплом по всему телу. Она вцепилась пальцами в его руку на своих губах, чтобы не закричать, и только в уголках глаз выступили горячие слёзы удивления и облегчения.       Она будто на секунду выпала из тела, растворилась и вернулась обратно уже другая. Пустота внутри, к которой она привыкла, сменилась густым, тяжёлым, тёплым послевкусием. Как после долгого мороза и очень горячего душа.       Он удержал её до конца, не отпуская, продолжая рвано двигаться. Сам дошёл туда же чуть позже, она почувствовала, как дернулись его мышцы, как дыхание сорвалось ей в шею, как он на мгновение прижался к ней всем весом и придавил, впечатывая в столешницу.       Тишина, которая наступила потом, звенела.       Только их дыхание, тяжёлое, сбившееся, постепенно выравнивающееся. Его лоб упёрся ей в плечо, её пальцы всё ещё сжимали его руку, не решаясь разжаться.       Он выдержал с ней до конца, не отпуская ни талию, ни её звук. И только когда дрожь стала стихать, убрал ладонь с ее губ, осторожно поцеловал в лопатку, где остался тёплый след.       — Здесь, — шёпотом сказал он, — всё, что тебе нужно.       Она ничего не ответила, просто не могла. Опёрлась лбом о прохладную столешницу, чувствуя его ладонь на своей спине, медленно, терпеливо проводящую успокаивающие круги. Мир собирался обратно по кусочкам.       Где-то далеко пробили часы. Ночь перетекала в утро. Рождество, которое она собиралась проспать под «Один дома» с бутылкой вина, неожиданно оказалось наполненным до краёв.       Они ещё какое-то время просто стояли так, сплетённые, пока дыхание окончательно не успокоилось, а ноги не перестали дрожать. Внутри ещё звенело, как будто она действительно поймала звезду и теперь держала её где-то под рёбрами. Он тоже дышал тяжело, но уже ровнее. На какой-то секунде он отстранился ровно настолько, чтобы вернуть ей воздух. Сакура выпрямлялась медленно, по позвонку, опираясь на стол, пока не смогла снова стоять. Колени всё ещё подрагивали. Он сам повернул её к себе, осторожно, за талию. Лицо к лицу. Вблизи он выглядел так, будто сам только что вернулся с другой стороны какой-то границы. Глаза затуманены, дыхание горячее, волосы растрёпаны так, что шапка бы точно не села обратно. Она на секунду прижалась лбом к его плечу, чувствуя себя одновременно безумной и очень, очень счастливой.       — Все в порядке? — его голос был таким сиплым, что Сакура невольно улыбнулась.       — Очень, — выдохнула она. Голос тоже был чужой, низкий, охрипший. — Хоть сейчас справку бери.       Он тихо рассмеялся, и смех отдался в её груди вибрацией. Она осторожно дёрнула его за волосы, заставляя смотреть прямо на нее. В его глазах не было ни самодовольства, ни «ну что, получилось?». Только тёплая, слегка ошалевшая мягкость и какая-то почти детская радость от близости.       — Кажется, — прошептал он, — кое-кто только что получил своё чудо.       — Кажется, кое-кто только что сильно поднял планку для всех мужчин на Земле.       — Это уже не моя проблема, — усмехнулся он. — Жалобы — в отдел кадров.       Его взгляд скользнул по её лицу, вниз, к губам. И в нём не было ни тени сожаления, ни неловкости. Наклонился и поцеловал её тихо, совсем иначе, чем несколько минут назад, без спешки, без огня, но с той мягкостью, от которой хотелось закрывать глаза. Сакура ответила сразу, чувствуя, как всё внутри постепенно перестраивалось с «держаться» на «можно расслабиться».       Поцелуй тянулся, тянулся, пока она не рассмеялась прямо в его губы.       — Что? — он отстранился на миллиметр, прижимаясь лбом к её лбу.       — Просто… — она поймала его взгляд, усмехнулась, — я только что занялась сексом с       Сантой на собственной кухне. Рядом с ёлкой и печеньем. И мне даже не стыдно.       — Я записываю это в категорию «успешная реабилитация образа», — Он чуть улыбнулся шире, и от его улыбки внутри что-то перевернулось. — Пора уже отходить от ассоциаций с дедушкой в кроксах.       Она хмыкнула и собралась что-то ответить, но вдруг мир качнулся.       Он просто взял её на руки.       Без рывка, без предупреждения мягко подхватил под бёдра, другую руку перекинул ей за спину, и она оказалась у него на руках так естественно, будто так и задумывалось изначально. Кухня чуть поплыла мимо, стол, шкафы, светильник.       — Эй, — она автоматически вцепилась ему в шею. — Ты с ума сошёл? Я… тяжёлая. Мы уже не в дешёвом ромкоме.       — Ты легче моего мешка с подарками. Причём тот, который на детском секторе в торговом центре. — Он чуть подбросил её, перехватывая удобнее. — И, кстати, гораздо приятнее на ощупь.       Она фыркнула, но красноречиво отметила про себя, что даже на его лице это не выглядело как подвиг. Никакого натужного «я сейчас надорвусь, но выдержу ради кадра». Движения были уверенными и спокойными. Мышцы рук под её ладонями работали ровно, без дрожи. Она действительно ощущала себя почти пушинкой.       Идеально сложен, отметила она, пряча лицо ему в плечо. И как будто создан носить женщин по кухне. Отличный профиль для резюме духа Рождества.       Он вынес её из кухни в гостиную. Ёлка встретила их мягким мерцанием, телевизор всё ещё что-то показывал без звука. Диван выглядел внезапно как лучший вариант на планете. Он опустил её на подушки аккуратно, как что-то ценное, а не как «отработанного клиента». Она чуть провалилась в мягкость, подтянула плед, чтобы хотя бы символически прикрыться, и посмотрела на него снизу вверх.       Санта устроился рядом, на краю, сначала осторожно, как будто проверял, не убежит ли она теперь, когда адреналин отступил. Она не убежала. Наоборот, подтянулась к нему ближе, сама устроилась под его плечом, так естественно, будто они делали это уже сотню раз.       — Ну, что скажет духовный отдел контроля качества? — спросила она, уткнувшись подбородком ему в ключицу. — Премию дадут?       — Думаю, да, — он перекинул руку ей за спину, кутаясь вместе с ней в плед. — Если ты в отзыве укажешь, что «Санта был вежлив, пунктуален и не свалился со стола».       — Особенно важный пункт, — заметила Сакура. — Не свалившийся Санта — залог счастливого Рождества.       Они оба тихо засмеялись. Смех вышел уставшим, чуть хриплым, но таким… лёгким, что Сакура на секунду удивилась. Она не помнила, когда в последний раз смеялась после секса. Обычно там было либо молчание, либо неловкий разговор о работе, либо попытка Саске выдать шутку «для разрядки», от которой хотелось надолго уйти в душ.       Здесь не было ничего для разрядки. Потому что внутри, впервые за долгое время, и так было ровно. Он чуть сильнее прижал её к себе, и она почувствовала, как у него там, внутри грудной клетки, стучало сердце в более спокойном, но всё ещё быстром ритме.       — Если бы мне кто-то утром сказал, — протянула она, глядя на гирлянду, — что я напишу письмо Санте, а потом буду лежать с ним на диване, голая под пледом… Я бы запила это шампанским прямо из горла.       — Люди часто недооценивают свой потенциал. И потенциал Рождества.       — Ты в курсе, что звучишь как очень красивый рекламный слоган для терапии? — заметила она. — «Потенциал Рождества».       — Я вообще универсален. Могу быть твоим личным коучем. Но, думаю, у меня всё-таки лучше получается… другая работа.       Она хмыкнула, повернулась лицом к нему, чуть приподнялась. В полутьме его черты казались мягче, но глаза были такие же серые, как и в первый момент, когда он стоял у ёлки.       — Знаешь, — сказала она уже почти трезво, — есть один минус в твоей работе.       — Какой же? — он чуть склонил голову.       — Ты появляешься в доме, когда женщина только собралась возненавидеть весь мир, — она положила руку на скулу, — а уходишь… ну вот когда? Когда я, наконец, перестала.       — Это не минус, — возразил он. — Это регламент.       Она закатила глаза, но улыбка всё равно не пропала.       — Иди сюда, регламент, — прошептала Сакура, потянув его к себе.       Поцелуй вышел ленивым, тягучим, почти сонным. Уже без бешеного голода, но с такой теплотой, что внутри снова всё отозвалось. Она прижалась ближе, рука сама нашла дорогу к его шее, к волосам. Он ответил охотно, углубляя поцелуй, но тоже без спешки. В этом моменте не было больше цели «доказать» или «додать». Было просто «мы есть».       Он скользнул ладонью ей по спине, плед чуть съехал, открывая плечо. Сакура тихо вздрогнула и сдержанно хмыкнула прямо в его рот.       — Замёрзла?       — Наоборот, — ответила она. — Совсем наоборот.       Она устроилась сверху, прямо к нему на колени, коленями по обе стороны от его бёдер, плед автоматически потянула за собой, прикрывая их обоих. Санта чуть откинулся на подлокотник, давая ей место, и его руки сами легли ей на бёдра, как будто другого положения и не существовало. Она наклонилась и мягко поцеловала его. Затяжно. Без спешки, но с тем тихим «хочу ещё», которое никуда не делось. Пальцы сами нашли дорогу в его серебристые, как снег, волосы, утонули там, чуть сжали.       Поцелуй стал глубже. Он ответил сразу, охотно, и на секунду Сакуре показалось, что весь дом снова ушёл куда-то на задний план. Только его рот и язык, его ладони и её собственное сердце, которое в праздничные дни обычно болело, а сейчас просто билось.       — Я реально думала, что… у меня всё сломано, — призналась она, оставляя дорожку поцелуев по его крепкой груди. — Что со мной «что-то не так». Что… ну, ты знаешь. «Фригидная». Самое шикарное слово XX века. А сейчас… — она глубоко вздохнула, — мне так спокойно, что я даже не хочу анализировать.       Он провёл большим пальцем по её щеке, чуть смахивая невидимую морщинку.       — Ты можешь.       — Что — могу? — она вскинула взгляд. — Не быть фригидной? Не слушать бывшего? Забеременеть?       — Всё, — пожал он плечами. — Но не сразу и не всё за эту ночь. С беременностью у меня, кстати, нет полномочий «по щелчку». Но точно знаю: проблема была не в тебе. Просто смести акцент. С «я должна» на «я хочу».       Сакура хмыкнула, но внутри странно потеплело. Как будто кто-то переставил мебель в давно знакомой комнате, и вдруг появилось место дышать.       — Кажется, ты только что провёл со мной экспресс-курс терапии, — пробормотала она. — С элементами практики.       — Практика — мой любимый раздел. — Он улыбнулся шире. — Особенно если клиент вот так сидит на мне сверху.       В этот момент она отчётливо почувствовала, что он прекрасно осознавал их позу. И не только умом. Его тело тоже подсказывало, что ночь для него не закончилась, и она буквально ощутила его нетерпение, член под ней приподнялся и упирался в бедро.       Он чуть выразительнее сжал её задницу, будто показывал, что хотел продолжения. Этого движения оказалось достаточно, чтобы у неё внутри снова вспыхнуло.       Поцелуи на диване тянулись уже бесконечностью.       Длинные, вязкие, почти ленивые, с тем особенным голодом, который приходил, когда первая жадность уже утолена, а тело всё равно хотело ещё. Сакура сидела на нем, плед сбился куда-то к поясу, руки сами жили своей жизнью, то скользили по его плечам, то утопали в волосах, то цеплялись за край дивана, когда поцелуй становился глубже.       Он отвечал ей охотно. Ладони на её бёдрах держали крепко, но мягко, иногда подталкивая ближе, иногда, наоборот, чуть придерживая, чтобы не сорваться слишком быстро. В голове уже не осталось ни Саске, ни обид, ни диагнозов. Только жар, ёлка сбоку и его дыхание в промежутках между поцелуями.       И тут она услышала.       Сквозь мягкий шум автомобилей за окном, через шорох гирлянды, между ударами собственного сердца, тонкий, срывающийся всхлип. Не громкий, но такой… настоящий, что тело отреагировало раньше, чем мозг.       Сакура дёрнулась.       Санта ещё тянулся за её губами, но она уже отстранилась, как будто кто-то резко потянул за стоп-кран внутри. Голова повернулась к коридору, туда же и взгляд. Всхлип повторился, уже чуть громче. Тот самый детский плач, когда человек ещё не проснулся до конца, но страх уже проснулся.       — Химавари, — выдохнула она.       Он тоже услышал. Ладони на её бёдрах чуть ослабли, дыхание сменилось на менее горячее и более собранное. Он бросил быстрый взгляд в сторону спальни, затем снова на неё.       — Я могу сходить, — сказал он. — У меня, знаешь ли, повышенная квалификация по ночным кошмарам.       Он уже чуть приподнялся, будто собираясь встать, но Сакура тут же прижала ладонь к его груди, останавливая.       — Нет. Это моя ответственность, — сказала она, уже слезая на пол и нащупывая халат в шкафу. Быстро запахнула ткань, завязывая пояс. — Ты можешь… подкорректировать сон издалека. Но пойду я.       Он посмотрел на неё с лёгким, но очень явным уважением. Не стал спорить, только кивнул. Сакура пересекла гостиную. Пол показался холоднее, чем минуту назад, но адреналин согревал. Всхлипы становились ближе, чётче. Уже не просто «мне страшно», а «меня нет дома, мамы нет, всё чужое».       Она приоткрыла дверь спальни. Свет из коридора полосой лег на комнату. Боруто спал, отвернувшись к стене, крепко, с Заей у подбородка. А вот Химавари сидела на кровати, в своей пижаме с звездочками, с прижатыми к груди коленями. Лицо мокрое, глаза огромные, испуганные.       — Эй… — Сакура тут же присела рядом, стараясь, чтобы матрас не слишком сильно качнулся. — Милая, ты чего?       — Тётя… — Химавари всхлипнула, потянулась к ней ручками. — Я… не знаю, где дом. Там… не мамин шкаф. И… Зая…       Она судорожно огляделась, хотя Зая, как назло, валялся буквально у неё за спиной, в складке одеяла.       — Ш-ш-ш, — Сакура обняла её, прижимая к себе. Тёплое, маленькое, дрожащее. Все мысли о поцелуях, о пледе, о мужчине на диване отодвинулись куда-то на задний план.       Здесь и сейчас было только это: чужой дом, чужая ночь и ребёнок, который проснулся без мамы. — Ты у меня. У тёти Сакуры. Всё хорошо. С мамой мы встретимся завтра, когда пойдем на каток. Пойдем завтра на каток?       Химавари кивнула и шмыгнула, но дрожь ушла не сразу.       — Я… боялась. Я думала, они… не вернутся.       — Вернутся. Твоя мама вообще очень упрямая, ты же знаешь. — Она взяла Заю, подсунула Химавари в руки. — Вот, смотри. Он тут тоже плакал без тебя.       — Зая не плакал, — исправила Химавари, всхлипнув, но уголки губ чуть дрогнули, уже более по-детски обиженно. — Он смелый. Это я… чуть-чуть.       — Даже самым смелым иногда страшно. Я вот тоже, бывает, боюсь.       — Ты? Ты же большая.       — И что? — Сакура улыбнулась. — Большим тоже бывает страшно. Просто мы умеем делать вид, что не очень.       Она почувствовала в комнате едва заметное движение холодного воздуха. На секунду показалось, что в тени у шкафа что-то шевельнулось. Синева глаз на миг мелькнула в темноте и исчезла.       — А можно с тобой? — попросила малышка. — Я… если ты рядом, не боюсь.       — Можно. Давай так: ты ложишься, обнимаешь Заю, а я посижу рядом, пока ты снова не заснёшь. — Она накрыла Химавари одеялом, поправила уголок, села прямо на край кровати, так, чтобы её колено чуть касалось детской ноги. — Договорились?       — Договорились, — пробормотала Химавари, уже прячась в подушке и в Зае.       Через минуту дыхание девочки стало ровнее. Через две она уже спала, иногда шевеля пальцами, будто действительно кормила во сне единорога конфетами. Сакура сидела ещё чуть-чуть, просто смотря на двоих под одеялом. В глазах щипало от усталости, от напряжения, от чего-то тёплого в груди.       Вот это, возможно, самое главное, подумала она. Двое ребятишек в нелепых пижамах, которые в нетерпении ждали утра, чтобы встретить маму и открыть подарки. Интересно, какая все-таки очередность. Глядя на них, Сакуре почему-то резко захотелось своих.       Она тихо поднялась, на цыпочках вышла в коридор и прикрыла дверь, оставив маленькую щелку света для Боруто.       Санта сидел там же. Только теперь не развалившись, а чуть наклонившись вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены замком. На лице было внимательное ожидание.       — Ну? — спросил он, когда она подошла ближе. — Клиентка младшей группы успокоена?       — Клиентка младшей группы героически уснула с Заей под мышкой, — вздохнула Сакура и вдруг улыбнулась. — Ты ей, кстати, там что подкинул? Снова единорогов?       — Немного. И одну маму, которая обязательно приходит утром. — Он мягко посмотрел на неё. — Ты хорошо справилась. Без магии.       — Не без, — возразила она. — У меня была поддержка на дистанции.       Она шагнула ближе, взобралась обратно на диван и устроилась к нему, уже не так жадно, как раньше, но не менее уверенно. На его колени, широко расставив свои ноги. Халатик предательски сполз с одного плеча, пояс держался на честном слове. Его ладонь легла ей на талию, притягивая ближе. Она почувствовала его тепло и вдруг остро, почти болезненно, захотела обратно к тем самым долгим поцелуям, которые они оборвали на плаче. Пальцы в его волосах запутались, другая ладонь скользнула по шее, по плечам, по груди, словно проверяя, правда ли он весь — её.       — Так… — её голос снова стал ниже. — На чём мы там остановились, до детских слёз?       — На том, что в этом доме очень плохая дисциплина у взрослых, — хмыкнул он. — Вместо сна — поцелуи.       — Очень плохая, — согласилась она и первой потянулась к его губам.       Поцелуй начался как нежный, но быстро перешел в режим «жадный». Все сейчас, сразу и побольше. Тело как будто само проговаривало эту формулу. Время поджимало, где-то там, за окном, ночь медленно катилась к утру, и от этой мысли внутри только сильнее сжималось: не успеем, хочу ещё, ещё, ещё.       Он понял без слов.       На этот раз он не тянул, не проверял, не измерял температуру её готовности, ведь она и так горела. Руки легли на её спину, скользнули вниз, притягивая ближе. Поцелуи стали быстрыми, горячими, больше похожими на сбивчивый диалог, чем на аккуратную сцену: она впивалась в его рот, он отвечал, перехватывал, губы находили шею, ключицы, снова губы.       — Нам… — выдохнула она в его рот, — немного…       — Я в курсе, — прошептал он. — У меня график.       И толкнулся ей навстречу.       Всё, что было дальше, напоминало уже не плавное «растворили друг друга», а «спалили до тла». Они словно пытались уместить в одну ночь все недосказанности за всю жизнь. В каждой её попытке прижаться ближе было «я хочу так, как мне нужно». В каждом его ответе — «бери».       Тихо, потому что дети. Быстро, потому что время. Сильно, потому что оба понимали, что повторов не будет.       Он находил каждую открытую полоску кожи, и от каждого касания у неё внутри всё сжималось и распускалось одновременно. Пояс развязался окончательно, халат упал лужицей на пол. Когда он тихо втянул воздух, чувствуя, как она сама задавала движения, по телу прошла новая волна от его реакции, не только своей.       Не было поз, схем, планов. Был один длинный, рваный по темпу танец из поцелуев, шёпота, приглушённых всхлипов и тяжёлого дыхания. Каждый её стон он ловил губами, ладонью, плечом, чем угодно, лишь бы не сорвалось громко. Взамен она хватала его за шею, за спину, за волосы, как будто пыталась удержать не мужчину, а саму ночь.       Никакой неловкости, только простое естественное продолжение. В какой-то момент она поймала себя на том, что больше не ждала от него инициативы, а сама двигалась так, как хотела. Глубже, ближе, медленнее, а потом резче. Он только держал её, подстраиваясь под каждое её изменение, и в его взгляде было то самое одобрение, которого она никогда не видела у Саске: да, так, именно так, как тебе нужно.       Дыхание всё равно срывалось, но в этой тихой борьбе за звук было что-то особенно возбуждающее, как будто вся их страсть концентрировалась между ними, никуда не расплёскиваясь наружу.       Сакура сместила центр тяжести, сама поднялась чуть выше, задала новый ритм. Дерзко, по-своему.       — Боже… — сорвалось у неё шёпотом, она даже не поняла, сказала это вслух или подумала.       — Вот, — выдохнул он ей в губы, пальцами чуть сильнее сжав её задницу. — Именно так.       Его нетерпение уже не пряталось, она чувствовала его каждым сантиметром, но позволял ей сесть удобнее, ускориться, замедлиться, откинуться на его коленях, а потом снова уткнуться лбом в его плечо. От этого доверия у неё внутри всё горело ещё ярче.       Он с силой прижал ее к себе, встречал снизу уверенными толчками. Целовал шею, ключицы, ловил соски ртом, мягко втягивая кожу в себя. Голова кружилась, от наполненности, от тянущего и всепоглощающего чувства, когда растворяешься и сверкаешь одновременно.       Когда мир стал играть цветом, стягиваясь в одну точку, на грани взрыва, он поцеловал её в уголок рта, коротко, а потом сам замедлился, будто переключил скорость.       — Эй! Я уже почти… — заныла она.       — Пока нет.       Не дожидаясь ответа, подхватил её под бёдра и боком сдвинул на диван, уложив так, чтобы она оказалась спиной к нему. Тёплая подушка под щекой, плед сполз, и сразу вслед за этим к ней прижалось его горячее тело, грудь к её спине, ноги переплелись, как будто они уже сто лет так лежали.       Он накрыл её целиком своей тяжестью и теплом. Одна рука осталась под её шеей, вторая легла на талию, потом чуть ниже, задержалась на животе. Пальцы лениво провели по коже, как будто проверяя, что она всё ещё здесь, целая.       Сакура сжалась, когда его ладонь скользнула чуть ниже. Тело отозвалось сразу же, слишком остро. Сейчас любое прикосновение отдавалось искрой по всем нервам. Она закинула ногу ему на бедро и придвинулась вплотную.       — Быстрее… — она судорожно вдохнула, пытаясь не застонать вслух.       — Тише, — шепнул он ей в затылок, улыбнувшись так, что она это почувствовала кожей. — Просто не торопись.       Но руку не убрал, только сменил движение. Не искал новых граней, а стал водить пальцами медленнее, чуть выше по складкам, утаскивая ее в темноту. Каждое касание отзывалось глубоко внутри, поднимало тонкую дрожь, но уже без того отчаянного наката, а будто растягивало удовольствие в длинный и тёплый экстаз.       Она проглатывала стоны от чувствительности, когда кожа слышала всё. Зубы вцепились в губу, плечи чуть дёрнулись.       — Спокойно… — он поцеловал её в шею. — Сейчас.       Он подставил свой член к ее входу, с легкостью скользнул, не убирая руки. Стал медленно двигаться, наращивая темп. Другой угол, другие ощущения, полностью сосредоточенные на ее удовольствии. Сакура поймала его за бедро, сжала, царапая ногтями, и хватала воздух ртом. Она была близко, чертовски близко.       Огоньки гирлянды мерцали на стенах, как эхо её дыхания, рваного, прерывистого, уже не поддающегося контролю. Она запрокинула голову, в это тепло за спиной, в грудь, которая то крепко прижималась, то отступала, давая ей пространство для одного короткого вдоха. Только одного.       Он уверенно держал её за бедро, не давая уйти от ощущения. Вторая рука плавно кружилась по складкам, не подгоняла, а контролировала, не пуская за грань. Руководил. Двигался так, будто давно знал, как её разрушить. Медленно, ровно, мучительно. Словно проверял, насколько она послушная, насколько готова ждать. Насколько хотела его, а не просто облегчения. А потом вдруг резко, грубо, глубоко и полно, с рывками, так, будто он давно знал, как держать ритм. Так, что она вцепилась в обивку дивана, теряя себя.       Проник на всю длину и в тот же миг остановился, не шевелясь. Почти тишина. Только её пульс и его дыхание где-то у ключицы.       — Ещё, — едва слышно простонала она, сжимаясь вокруг него, — не останавливайся...       Он не ответил, только сильнее сжал ее бедро и впился зубами в плечо, будто ставил метку. Ярко, с болью, которую она приняла, запрокинув голову и выгибаясь. Даже не извинился.       Толчок. Один. Второй. Глубокие, резкие, размеренные и с нужными паузами. Линия между «слишком много» и «ещё» исчезла. Она внутри этого Рождества, этой ярости, этого желания, которое пахло корицей, свечами и чем-то совершенно диким.       Он дышал ей в ухо, снова кусал в шею, в лопатку, туда, где точно останется след. Она глотала стоны, дрожала и пульсировала. Он наклонился ближе, и пальцы, крепко сомкнутые на её шее, мягко, но уверенно повернули её голову к себе. Горячая ладонь, властная, вся её сила в его руках, мог легко ее придушить, чего она и хотела. Черт, как же она хотела... Послушно повернула голову, глаза полуоткрыты, взгляд расфокусирован, дыхание оборвано. Внутри неё только пульс, горячее эхо, растянутое на секунды.       Она растворялась в этом моменте настолько, что забывала, как дышать.       Он ускорялся. Без лишних слов и разрешений, словно в нём проснулось что-то хищное и наконец требовало финала. Звонкие щелчки кожи об кожу, грудь прыгала, Сакура выгибалась, царапая его бедро, бок и всё, до чего могла дотянуться. Хотела опустить ногу и сжаться, но он крепко удерживал ее, не давая скрыться или сползти на пол. Он грубо поцеловал её в раскрытый рот. Язык скользнул вглубь, покружился по губам, по скуле и подбородку. Укусил её за нижнюю губу и потянул на себя так, что она коротко всхлипнула, захлёбываясь от всего сразу: от боли, от желания, от того, как крепко он её держал, без конца двигаясь. Его пальцы внизу ускорились. Грани стерлись.       — Ты плохо себя вела в этом году, Сакура? — прошептал он, почти касаясь губами щеки. Словно это исповедь, словно ей и правда надо было ответить.       Но Сакура уже не здесь. Она вся в ощущениях, в его движениях, в себе и вне себя. Слов не осталось. Только короткий, тихий стон, и одно-единственное:       — Да...       Этого было достаточно.       Когда он надавил чуть сильнее, когда поймал её дыхание, когда угол и темп совпали идеально, то всё сорвалось.       Волна накрыла её быстрее, чем в первый раз. Нагло, резко, будто ночь решила, что, раз уж ты наконец осмелилась, получай сполна. Внутри лопнула пружина, которую давно держали натянутой. Её тело вздрогнуло, влага струёй хлынула наружу, сквозь жар, сквозь дрожь, сквозь их сцепленные тела. Он лишь сильнее сжал её, ощущая, как между ними расплывался жар, тёплый, как вода, хрупкий, как искра. Сакура вцепилась в него, почти до боли, спрятала лицо в обивку, чтобы не сорваться в голос. Он успел, прижал её к себе, одной рукой держал за шею, другой бедро, тихо шепча что-то в волосы, что уже было невозможно разобрать.       — О, Сакура... Теперь я точно знаю, что ты плохая девочка.       Он темно усмехнулся, почти ласково, держал её крепко, когда она дрожала и ловила свои звезды.       Его собственная грань пришла следом, мышцы живота напряглись, дыхание сбилось совсем, он на секунду зажмурился, уткнувшись лбом ей в плечо, стараясь не выдать себя ни звуком, ни лишним движением. И это, может быть, понравилось ей не меньше всего остального, что он был не только её «волшебным инструментом для удовольствия», что тоже был живым, потерявшим голову мужчиной, который сейчас держался ради нее.       И она утомилась. По-настоящему.       Не тем усталым «я выжата и пустая», к которому привыкла за последнее время, а тем редким, счастливым «я больше не могу, потому что получила слишком много». Мышцы дрожали, внутри всё ещё тлело тепло, руки то и дело норовили просто повиснуть.       Они некоторое время просто лежали, сплетённые. Он аккуратно вышел из нее, Сакура повернулась к нему лицом, устраиваясь боком, сжала ноги, чтобы не запачкать обивку еще сильнее. Его сердце всё ещё колотилось под её ладонью, её грудь ходила часто, но постепенно ритм выравнивался. Он поймал её взгляд, уже не дикий, не срывающий. Тёплый. Спросил без слов: «Ты в порядке?». Она кивнула.       И тогда он поцеловал её. Без напора. Без спешки. Его губы были тёплыми, мягкими, уставшими. Он целовал её так, что весь мир исчез и остались только они вдвоем. Только это. Здесь и сейчас. Она прижалась ближе, нежно поглаживая его по скулам. Огоньки на ёлке медленно мигали, и казалось, что все делалось светлее, потому что где-то там за окном ночь начала сдавать позиции.       — Ты уйдёшь до утра, да? — вдруг спросила Сакура, отстраняясь. Без дрожи в голосе, без истерики. Просто как факт, который надо произнести вслух.       Он не стал делать вид, что не понял.       — Да. В этом суть работы. Рождество уступает место обычному дню.       — Конечно, — Она кивнула. Голова стала тяжёлой, веки опускались сами. — Кто-то же должен вовремя уйти, чтобы меня потом не раздавило реальностью.       Его ладонь, лежащая у неё на пояснице, стала теплее, как будто тепло оттуда разлилось по всей спине, вверх, к затылку, вниз, к ступням. В голове стало гулко и тихо одновременно. Мысли, как назло, попытались ещё раз подскочить: а вдруг больше никогда, а вдруг я забуду его голос, а вдруг это вообще был не он…       Тепло чуть усилилось. Как мягкое, плотное одеяло поверх уже существующего пледа.       — Эй, — его голос прозвучал совсем близко, почти внутри. — Спи.       — Ты… колдуешь? — сонно уточнила она.       — Немного, — признался он. — Чисто чтобы твоя голова не начала всё разбирать по полочкам до рассвета. Я уже сделал, что должен. Теперь тебе нужно просто… закрыть глаза.       Она хотела ответить, но язык не повернулся. Сон наползал, как туман из всех щелей разом. Тело наконец перестало цепляться за остатки сил и расслабилось полностью. Она чуть сползла ниже, устроилась боком, прижавшись к дивану спиной. Он осторожно начал вынимать руку из-под её ладони, чтобы встать. Пальцы чуть отодвинулись, и Сакура, не открывая глаз, поймала его запястье.       — Не уходи… — прошептала она так тихо, что сама не была уверена, прозвучало ли это или только подумалось.       Не как «останешься навсегда», не как «я тебя люблю», не как «спаси меня». А как «дай ещё чуть-чуть этого тепла, пока ночь не кончилась окончательно».       Он посмотрел на их руки. На её пальцы, цепляющиеся за его кожу. На её расслабленное лицо, уставшее, без масок, но с этой детской складкой между бровей, которая никак не хотела разглаживаться. Наклонился, тихо поцеловал её в макушку.       — Хорошо, — сказал он еле слышно. — Я уйду, когда ты уже будешь далеко.       Она этого уже не услышала.