46. Здесь торжество невежества

Дни упрощены до максимума и предела. Слова сжаты и тоже сокращены, не против чего возмущаться, никто не слышит, что хочется доказать и ритм жизни небыстрый, можно сказать, застойный, в котором хочется раствориться и в этом уже быть удовлетворённым. Так называлась проницательность в правде жизни, истины. И только в пик ночи, около двух часов, когда мир словно замирал, а в страшной темноте словно под пологом так легко было увидеть самый настоящий космос, с земли глядеть на бездушные холодные звезды, находясь на каком-то отдалённом клочке считай вдали от главных мест цивилизации, только теперь чувствовалась высокая, почти нереальная значимость, обесцвечивающая обыденнность и наделяющая её до наслаждения пугающими непривычными картинами. Оторваться и взлететь над своим районом, откуда дальше никуда не попадёшь, и уже ничего не важно. Это место одно из многих, можно быть где угодно, все равно ничего не увидишь, не станешь кем-то великим, остаётся только внимать прохладе этой улицы. Под гнётом ночи обывательские места стали холстом таинства и величественности. Если освободить себя от абсолютно всех связей, лишиться вариантов и самому заковать себя в свободное блуждание, потому что нет выбора что-то изменить, то можно реально получить эту связь с космосом, ощущение собственной значимости через абсолютную незначимость в реальной жизни. Ночная обывательность, даже не пошлость, а просто эта оторванность от того, как выглядит жизнь в менее примитивной форме, полог, накрывающий мир, неизведанный, и оттого такой манящий. Именно так размышлял один алкоголик, во время одной из долгих, прохладных отрезвляющих прелюдий. Это был именно тот алкоголик, который прежде пытался обойти систему, против чего-то протестовал, пытался, однако когда отказался от этого, пришёл к внешнему спокойствию и душевному равновесию. Это был тот алкоголик, для которого полоса света, падающая от двери пив-бара в родном районе, стала символом уюта. И, наконец, это был тот алкоголик, который задумывался о смысле и именно в его отсутствии для себя, то есть в том, чего он не может изменить, он и нашёл суть. Наконец, это был тот самый алкоголик, положивший цветы, красные розы в честь погибели ради вечной смерти и рождения человечества. Это был алкоголик, который наслаждался страданием и хотел побольше о нём узнать – настолько, насколько получится. Но был по жизни всего лишь одиноким путником, переходящим дорогу где-то посреди ночи, где таинство упокоения царствовало. Алкоголик, для которого его существование сейчас стало конечной точкой, к чему он шёл и что уже не мог изменить, как-то выбраться, найти дальнейшее развитие, наоборот, именно это и стало итогом. Ограничение, кажущееся со стороны абсолютной потерей. Но, если посмотреть с той точки зрения, в которой он ни от кого не зависел, то только он один освободился и выиграл эту жизнь, раз не был связан ни с чем, ни с какой системой, ни с воспоминаниями, любой плохой поступок в его жизни это всего лишь препятствие, мешающее ему взирать эту обыденность. Небо чернело, но сквозь кустистые, покрытые матовой ватой облака просвечивалась гладкая жёлтая поверхность луны. Вид величественный и монументальный, словно надвигающаяся буря. Этот человек дрожал на пронизывающем ветру, но не мог найти в себе сил, чтобы уйти. Он запрокинул голову, но серое вечереющее небо было пустым, никакие духи или души не пожелали сойти к нему. Свет луны на асфальте вызывал отблеск на дорожной пыли мириадом кристаллов, а тишина создавала впечатление передышки безумия воюющих людей , обостряющих усталость, облегчение и будущий неприятный утренний холод. Именно благодаря тому, что он отсоединился, погрузил себя в глубокую задумчивость, он очистился от всего лишнего, ненужного, яркого, а, собственно, яркого и бессмысленного. Своим существованием Флеш, а это был именно он, как-то открывал все пороки человечества, что считал своей важной целью и миссией, сосредоточившись на ней серьёзно, внимательно, всячески отринув другие какие-то свои дела и цели, которых не было и в итоге совсем не осталось. Флеш был сосредоточен, холоден, отстранён, он ни в чем не нуждался, кроме как узнать побольше подробностей о каких-то ужасах рода человеческого, это добавляло ценности и того, что всё в этом мире он понял правильно. Это и были безупречные, тёмные картины. Пить в таком случае он воспринимал как данность, как собственное преимущество в чем-то – сосредоточить свою уверенность в несовершенстве мира. Спиться не исправляет в этом абсолютно ничего, но и не является плохим исходом, а наоборот, чем-то земным, обыденным, дающим своеобразную атмосферу реального, ничем не сглаженного уюта. Прийти после тяжёлого, серого унылого дня, расслабиться с помощью горькой и вязкой жидкости, принять которую в себя воспринимается как испытание, с которым легко справиться и от этого появляется уверенность и довольность собой. Возможность сделать выбор, принять его и быть в этой мере свободным рождают видимость привелегированности, что можно быть абсолютно свободным в любом своём решении. Безупречная картина мира, безупречная свобода... И, наверное, в этом и состоял парадокс, то самое торжество невежества, которое казалось таким искусным, таким искренним, что от признания Флеша в том образе жизни, каким он живёт, такими тонкими трагичными нотками органа безысходности, что это выглядело почти прекрасным, почти искусством. В этом и состояло торжество невежества – люди когда не знают, когда впутались в ритм жизни, когда специально это делают, а то и прикрывают себя подлостью, то они счастливы, они кайфуют, это их торжество, но стоит лишь познать настоящую истину, а это значит посмотреть на чей-то ночной скандал издалека, неясный, грубоватый, беспричинный, странный, то всё рассеивается и хочется знать конкретно эту правду. Флеш предпочитал знать всю правду о всех соседях, которые его окружали, чтобы иметь о них представление, ощущать, что они делают и творят, чтобы быть в курсе любых их деяний, особенно тёмных, или же самим быть точно таким же "соседом". Флеш предпочитал впиться в грязную шею такими же грязными иголками, пока руки трясутся, не зная совершенно, зачем он вообще планирует это делать, просто через небольшие уколы получив ощущение познания, увидеть всё без приукрас. Словно выбрать горькую таблетку правды, как в Матрице, освободиться от всех устоев, от всего надуманного. Расстраивало только одно, то, что больше нет той возвышенной мечты, того приятного чувства, которое могло возникнуть от чего угодно, когда был в детстве. Хотя было ли оно, детство? Когда и без алкоголя был счастливым. Сейчас он в теме. Раньше, будучи ребёнком, чтобы мечтать и почувствовать космос, можно было просто представить, захотеть этого так сильно. Сейчас, чтобы сказать, что он всё понимает, нужно получить последствия наркотического трипа, скатать собственную картину, смазать, и только так приобрести истину. Вот только всё остальное в нём убили, кроме потерянного космоса, и он добивается его, снова напиваясь, снова бродя по тёмным улицам с фонарями. Быть пьяным, но увидеть глубокое даже в обыденном, так управлять своим временем, без этого совершенно не знать, что делать и к чему стремиться вообще. Думалось ли раньше, что именно такой исход будет единственным, таким простым и нежеланным? Думалось ли так в иллюзорном, простом, сказочном детстве, или же в буйном подростковом возрасте, когда хотелось бороться, а потом понял, что настолько свободен, что тебя никто и так не ограничивал. И видишь страдания других, это так грустно, так безнадёжно, так не возможно изменить, так интересно –" Твои милые кости ломались о трубы", хочется петь однажды ночью в своём застойном районе где-то возле промзоны крупного американского городка, за трассой и спокойными многоэтажками, где самое главное, что хороший выбор пивных есть, поэтому не стоит волноваться о собственной незначительности под крохотными блистающими звёздами, ведь всегда есть выбор, что сегодня в себя влить, не уходить дальше своего квартала. Он устал от привычной рутины общества, где просто живёшь и себя обеспечиваешь, не зная, куда податься и как расцветить собственную жизнь. Можно пребывать в иллюзиях и правда пытаться что-то найти, глупо и примитивно радоваться. Но Флеш же знал правду. Человек погрузится в суетное, попытается скрыть все мелочные грязные стычки, которые всегда возникали, всю человеческую грубость, не зная о том, что все вокруг – просто нули, да и важности для всего хода человечества они не имеют. Ну, это было мнение самого Сентри. Что люди пытаются найти для себя что-то важное, кто-то прикрывается религией, кто-то каким-то делом, старанием для общества, но убери это всё, и останется один только ноль,как на самом деле окажется не важна любая жизнь. Важным, минутным порывом радости он бы счёл бы только один лишь гедонизм, для тех, кто ещё находит в себе силы наслаждаться и восхищаться этим, удовлетворяясь короткими причинениями удовольствия себе, а особенно лишения себя чего-то для того, чтобы почувствовать удовлетворение. Однако за этим и скрывается незначительность существования, тоска от того, что ты живёшь и никому не приносишь пользы, никаких добрых дел не было совершено, потому что ты не знаешь как их добиться и не веришь в этот концепт. Человечество по отдельности если чего и хочет, то всегда гонится за своими мечтами, и, получив, вовсе не может наесться, быть удовлетворенным, хочет ещё и ещё. А когда абсолютно ничего не хочешь, тоже тяжело, тяжело уже выносить каждый живой день и концепцию существтвания души. А на самом деле за этим мирровоззрением Флеш скрывал собственную ситуацию. Это он не видел смысла, это он не мог найти в чём-то призвание, это он осознавал в полной мере, что его существование абсолютно никакой пользы не приносит и остаётся пустым, именно поэтому он не понимал других людей, и, погружаясь в их жизни, не мог принять. Собственно говоря, от того, чего он не может, он и отталкивался, задумываясь об основном, главном существовании человечества – и, так как сам не мог ничего изменить, измерял всё своими параметрами. Он и сам был тем самым странным соседом. Вдруг Флеш заметил, что он ничего и не может как мужчина. Это во многом освобождало и развязывало его стремления, заставляло успокоиться от своей нереализованности, хотя создавало впечатление, что его жизнь завершена и остаётся только её влачить. Как будто уже всё закончилось для него. Хотя существование оказалось мирным, обыденным, спокойным. Прийти домой, налить себе пива, наблюдая за происходящими вокруг катастрофами по местным новостным каналам. Уже не хотелось с кем-то сближаться и кого-то искать, можно было оставить себя для такого. Однако и дальнейшее будущее казалось для него абсолютно не имеющим смысла. И лишь ночью, когда Сентри гулял в одиночестве, появлялся какой-то смысл, воссоединение с космосом, и он думал, что мог бы сделать больше, намного больше, чем может, быть большим, чем является, но он был всего лишь человеком, даже если захочет сейчас стать намного осознаннее. Если бы он смотрел на себя со стороны, то наверное ему бы стало интересно, что это за человек и каким образом пришёл к такому решению. Ему правда было интересно, даже будь у него обычная жизнь. Флеш понимал, что как бы не пытался изменить себя, то всё равно продолжал бы тянуться к тому, что сейчас имеет. И все же его жизнь сейчас стала настолько категоричной, что он не мог совершенно предложить никакого другого решения. "Любить людей так, как они есть, невозможно. И всё таки должно. И потому делай им добро, скрепя свои чувства, зажимая нос и закрывая глаза (последнее необходимо). Переноси от них зло, не сердясь на них по возможности, "памятуя, что и ты человек". Разумеется, ты поставлен быть с ним строгим, если дано тебе быть хоть чуть-чуть поумнее средины. Люди по природе своей низки и любят любить из страху: не поддавайся на такую любовь и не переставай презирать." "Любить своего ближнего и не презирать его – невозможно. По-моему, человек создан с физическою невозможностью любить своего ближнего. Тут какая-то ошибка в словах с самого начала и "любовь к человечеству" надо понимать лишь к тому человечеству, которое ты сам и создал в душе своей ( другими словами, себя самого создал и к себе самому любовь) и которого, поэтому, никогда и не будет на самом деле." При этом первое утверждение Флеш считал общепринятым тезисом, который всё же не нужно соблюдать, это не является столь нужным и важным, потому что ты не обязан терпеть. А второе утверждение наоборот, является той правдой, которая известна ему и таким, кто об этом задумался, не кажется такой, но во всех отношениях верная, и поэтому следовать ей обязательно. Стоит признать как грустную, горькую данность. И Флеш не знал, ради чего ему стоит бороться и чего теперь добиваться. Остаётся только наслаждаться своей осознанностью, тем, что видит мир вовсе без всяких прикрас, что видит мир истинным, словно вся атмосфера и воздух, мягкие облака стёрты и одна планета остается в стратосфере открытой, под бесконечным чёрным космосом. И плывёт в бесконечность, и только он один видит, что сколько бы поколений не существовало и не испытывало бы жизнь, всё бы заканчивалось без следа, а жизнь все равно бы длилась, продолжалась, её паутинки и ростки создавали бы следующие поколения, где всё снова одно и то же, потому что и прежде не было никакого смысла. Флеш же предпочёл отсоединиться. Он стал дождём, мокрым, холодным и свежим, который поглощает собой всё пространство, покрывает воздух, закрывает собой солнце, покрывает собой все комнаты, где он находится, затемняет пространство, в которое окунаешься, ощущаешь ту самую свежесть в запахе дождя, который проносится сквозь открытые окна в твой дом, мягко стелет над твоим районом. Флеш хотел отсоединиться от земного и чувствовать только это. Только эти маленькие извержения космоса. Но, ввиду собственной невежественности, того, что он уже упустил в себе всё то стремление к чистому, светлому, высшему, он не мог найти ничего нового, не мог поверить, и раз за разом каждый день ограничивался всё больше. Наоборот, в его душе было очень много стремлений, но их воплощение в реальной жизни уменьшалось параллельно тому, насколько они не могли быть выполнены. Спиваясь, алкоголем награждая себя за то чувство утраты, которое он приобрёл, Сентри мог хотя бы а этом выразить всю глубину собственного существа, давно потерянной надежды менять этот мир, хотя бы в этом делать вид, что он сам решает. "На площадках детских нет детей, там только взрослые с алкоголизмом". И смотреть в одинокий космос ночью, в то время, когда он открывается, понимать, что за ним нет глубины, нет того, что ему нужно, зато этот космос будет у него в бутылке, именно из неё он получит такие необходимые ему чувства. Флеш подводит итог и ставит точку в этой истории. Вовсе нет смысла её продолжать, ведь всё останется таким вот однообразным. Однако его стремления действовать, изменять, бороться с системой вовсе никуда не ушли, а остались прежними. Только вот теперь Сентри не сможет их воплотить, уже не при жизни, разве что... Нет, он не мог оставаться на месте, он не мог так жить. Иногда появлялась злость на свою бывшую. Флеш вспоминал её и то, что его жизнь именно без неё стала такой неполноценной, горячая страсть до сих пор прожигала его. Он оставил её потому что думал, что без неё станет спокойнее и жизнь успокоится, но это не оказалось правдой. Именно присутствие Сансет давало ему какой-то баланс в жизни. А сейчас таких, как он, словно вообще кроме него не было. Если бы он заново встретился с ней, то смог бы поменять эту систему, думалось ему, Сентри себя в этом убеждал. Когда дождь смешивается с огнём, тогда как раз и происходит это буйство природы, космос, их космос. Именно Флеш был тем прохожим, алкоголиком, что положил ей цветы в честь вечного страдания, восхваляющий это вечное страдание. И он не понимал, почему еще не стала такой известной общепринятая истина, об огненном страдании, которое по своей сути первородно. То, что сейчас получила Сансет, тоже было чем-то значимым, стоящим, и, пожалуй, именно в этом Флеш видел этот смысл. Хотелось и ему, разобравшись и освободившись от этого сумрака, серого ада на земле, попасть в ад горящий, но понятный, попробовать свои силы раз и навсегда... Сможет ли из вечной боли найти выход, изменить систему? Либо кидаясь на рожон, как человек, ставший героем, наконец погрузить себя в стоящие этого страдания. Он слишком долго, всю жизнь рвал себя на куски. А теперь мысли о той, кто собой пожертвовала для благополучия человечества, став вечным двигателем тех самых мощных огненных страданий, и манила, и возбуждала, и интересовала... Флеш всё же считал себя человеком значимым настолько, чтобы достичь центра и ядра этой системой. Он не знал правду. Ведь ещё не был в этом аду. Поддерживал ли он деятельность его бывшей и то, когда он не увидит? Как он добился своей смерти? Не просто ли так совершенно, обыденно, однажды напившись настолько, что погрузился в сладкий сон, мираж, подтекая грязью, испив смертельную дозу? Верно. "Страдая, взамен получил больше, чем потерял. Это вечная боль, Это вечное топливо вечного двигателя. " И Флеш умрёт. Это то, к чему вёл его путь. Стоит посмотреть, что же будет дальше. И однако его деятельность и жизнь в чем-то смогла стать важной. Это торжество невежества в своём стремлении о бесконечном космосе, как символ абсолютно любого человека в истории, стремившегося и не добившегося, которому нечего оказалось терять, перебирая ценности своего существования. Уйдёт и что, ничего и не останется? Но что может достичь этот человек, если перейдёт рубеж и наконец окажется на границе между жизнью и смертью, увидев всё без прикрас, осознанно оказавшись здесь именно в этот момент? Даже если лишится всех костей, они сломаются и рассыпятся, непокорный дух останется, а вот душа... Душа так и будет витать в воздухе, неприкаянная.