Глава 7 : В комнате, где это произошло, больше никого не было.

Боди Дюрран

Я осторожно закрываю за собой двери спортзала и замираю, задерживая руку на холодной металлической ручке. Глухой щелчок запирающейся двери, сопровождаемый тихим импульсом малой магии, эхом разносится по просторному помещению. Это кажется окончательным, словно переход за черту. Черту, которую, вероятно, не следовало бы переступать. Но я не двигаюсь. Она стоит именно там, где я её оставил. Неподвижная, словно статуя, высеченная из стекла — хрупкая, ломкая. Руки опущены вдоль тела, кисти дрожат так едва заметно, что, если бы я не знал, на что обращать внимание, я мог бы этого не заметить. Выражение её лица бесстрастное. Не нейтральное — бесстрастное. Словно мир исчез и оставил её позади. —«Кадет Мельгрен», — тихо произношу я, это имя незнакомо мне, несмотря на то, как часто его произносили шепотом или в качестве едких оскорблений. Я говорю тихо, почти благоговейно, и осторожно делаю шаг вперед. Она никак не реагирует. —"Ава?" — спрашиваю я еще раз, на этот раз тише. "Ты меня слышишь? Можно я... тебя коснусь?" И всё. Ни малейшего намёка на ответ. Никакого напряжения в плечах. Никакого изменения положения тела. Только та же ужасная, пустая тишина. Я уже видела это раньше. Однажды. Много лет назад. Когда Ксейдена вытащили из двора и приговорили к получению 107 шрамов. В тот момент, когда шрамы были нанесены, его уже не было. По-настоящему. Его тело стояло, покачиваясь, едва дыша, но его не стало. Я помню, как он исчезал прямо у меня на глазах, бессильный остановить это. А потом его унесло прочь, прежде чем я успел до него дотянуться. Прежде чем я смог вернуть его на место. В глазах Авы сейчас тоже присутствует эта же пустота и отстраненность. Мне следует уйти. Она меня не знает. Она ясно дала понять, что чувствует к тем, кто отмечен, — что чувствует ко мне. И, возможно, я этого заслуживаю. Возможно, мы все этого заслуживаем. Но я не могу уйти от этого. От нее. И я делаю единственное, что приходит мне в голову. Медленно, осторожно протягиваю руку к ней. Она холодная и напряженная под пальцами. Я едва касаюсь ее, как она вздрагивает — едва заметное подергивание, но я мгновенно замираю. У меня перехватывает дыхание. Я начинаю отдергивать руку. Затем ее пальцы — осторожно, мягко — обвиваются вокруг моих. Я с облегчением выдыхаю, и эта хрупкая связь связывает нас обоих. —«Хорошо», — шепчу я, — «я никуда не уйду. С тобой все в порядке. Ты в безопасности». Она не смотрит на меня. Не двигается. Но говорит. —«Я никогда не бываю в безопасности». Слова звучат так тихо, что я их почти не слышу. Шепот, грубый и пустой. И вот так, внезапно, что-то острое вонзилось мне в грудь. Боги. Она в это верит. Она верит, что никогда не будет в безопасности. И вдруг всё встало на свои места. Напряжение в позвоночнике. Её движения во время боя — сдержанные, жестокие, но никогда не безрассудные. Расчётливая игра, натянутая улыбка, маска, словно броня, приклеенная к лицу. Раньше я думал, что она просто избалованная дочь какого-нибудь солдата. Знаменитая «золотая девочка» Мельгрена. Но теперь? Теперь я понимаю, что был идиотом. Она не золотая. Она стеклянная. Разбитая и перекованная столько раз, что трещины стали частью её формы. По её щеке скатилась слеза. Не задумываясь, я поднял руку и вытер её большим пальцем, моя рука всё ещё слабо держала её руку. Моё прикосновение было осторожным, словно я боялся, что она может сломаться. Она больше ничего не говорит. Не двигается. Поэтому я тоже молчу, просто стою рядом с ней, наши руки свободно переплетены, как будто я пытаюсь удержать воздушного змея от того, чтобы он улетел слишком далеко в небо. Я не знаю, как долго мы так стояли. Минуты, может быть, десять. Мир вокруг нас замедляется. Ее дрожь утихает. Тишина между нами ощущается не как отсутствие, а скорее как понимание. И тут, слишком внезапно, она резко отшатывается назад. Ее пальцы вырываются из моих, когда она, спотыкаясь, делает шаг назад, моргая, словно всплывая на поверхность из глубокой воды. Ее грудь поднимается и опускается слишком быстро. Я поднимаю обе руки в знак капитуляции, голос мой мягкий. —"Эй. Эй, всё в порядке. С тобой всё хорошо." Выражение её лица мелькает. Сначала растерянность. Потом облегчение. Затем что-то ближе к страху. —«О-о-отвали, Дюрран». Ее голос дрожит, но она пытается скрыть это за притворным безразличием. —«Э-этого... этого никогда не было. И если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя выпотрошу». Она резко отступает к двери, чувствуя, как стены сжимаются вокруг. Но я двигаюсь, не задумываясь. Всего один шаг. Достаточно, чтобы нежно взять ее за запястье — не крепко, не настойчиво, просто чтобы удержать ее здесь еще секунду. —«Хорошо», — говорю я. —«Если этого не случилось, то ничего страшного не произойдет, если ты посидишь еще пару минут. Просто чтобы перевести дух». Она колеблется. Ее взгляд скользнул вниз. И я знаю, что она видит. Рукав моей рубашки приподнят ровно настолько, чтобы обнажить черный символ, выжженный на моем предплечье — символ, который отмечает меня как одного из них. Мятежника. Предателя. Сына движения, убившего ее мать и сожгшего половину Наварры. Выражение её лица снова меняется — на этот раз оно нечитаемо. Мне следует отпустить её. Боже, мне следует отпустить её. Вместо этого я медленно отпускаю ее запястье и опускаю рукав, чтобы закрыть след. —«Вот. Теперь я просто парень», — говорю я тихим, немного неуверенным голосом. —«А ты просто девушка. И как случайный парень... мне бы очень хотелось, чтобы ты присела. Хотя бы на минутку». Она молчит. Дыхание все еще слишком учащенное. Но наши взгляды встречаются, и в них мелькает что-то. Что-то болезненное. А затем — осторожно, словно ожидая, что пол под ней обвалится, — она делает несколько медленных шагов назад... и соскальзывает вниз по стене. Она всё это время не отводит от меня взгляда. Я подхожу к ней и сажусь рядом — близко, но не слишком близко. Держа руки при себе, я сохраняю расслабленную и не угрожающую позу. Она не расслабляется, но и не убегает, так что я считаю это победой. Спустя минуту я нарушаю молчание. —"Хочешь поговорить об этом?" —«Нет!» — быстро отвечает она. Слишком быстро. Я не давлю. Мы снова погружаемся в тишину, теперь более тяжелую. Не неловкую. Просто гнетущую из-за всего недосказанного. Она первая ломается. —«Я не слабая, ничего такого», — выпаливает она резким, защитным голосом. — «Просто мне никогда раньше не приходилось этого делать. Понятно?» Я бросаю на неё взгляд, стараясь говорить спокойным тоном. —«Никогда не говорил, что ты слаба. И любой, кто это говорил, явно не видел тебя на ковре». Я делаю паузу, затем добавляю: —«И я имею в виду, да, я понимаю, почему тренировки с твоим отцом означали, что ты никогда не выигрывала ни одного боя. Но... я не понимаю, как это может означать, что тебе никто никогда не помогал подняться. Ты никогда никому не проигрывала?» Она горько фыркнула, отводя взгляд. —«Все любят говорить о том, какой жестокий мой отец, словно он какой-то монстр, которого видят только посторонние. Словно он внезапно перестал быть тем, кто он есть, только потому, что я родилась». Слова вырвались наружу — резкие, без прикрас. Затем ее лицо застыло. —«Я… я не должна была этого говорить». Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. —«Ну, ничего этого не происходит, помнишь?» — я слегка улыбаюсь ей. —«Так что технически ты ничего не делала». Она моргнула, испугавшись. —«И… извини», — добавляю я тише. —«Ты права. Я никогда раньше об этом не думал». Она снова отводит взгляд, сжав челюсти. Ее поза меняется, словно она пытается снова принять тот образ Авы, которого от нее ожидают окружающие. Я знаю, что она вот-вот сбежит. Я чувствую это всем своим существом. И, конечно же, в следующую секунду она уже встает на ноги, стряхивая воображаемую пыль с брюк, словно пытаясь стереть этот момент из памяти. —«Спасибо, Дюрран, но я сейчас ухожу», — сухо ответила она. —«Расскажешь об этом кому-нибудь, и даже твой кузен не сможет тебя спасти». Я смотрю, как она поворачивается и направляется к двери, и, несмотря ни на что, ничего не могу с собой поделать. —"Ты думаешь, мне нужна защита Ксейдена?" Она замирает, всего на секунду, и я слышу ухмылку в ее голосе, когда она кричит через плечо: —«Думаю, тебе понадобится десять Ксейденов — но кто считает?» И тут она исчезает. Двери захлопываются за ней. Я не двигаюсь. Я просто стою там, глядя на то место, где она раньше была. И я удивляюсь, почему я уже так сильно по ней скучаю.

Ава Мельгрен

Это обрушилось на меня, как внезапный, резкий выдох, к которому я не была готова. Весь мир внезапно возвращается ко мне: стены спортзала, тяжесть воздуха, боль в конечностях. И он — Боди Дюрран — слишком близко. Мои пальцы отрываются от его, словно я обгорела. Я отступаю на шаг назад, быстро моргаю, пытаясь прогнать туман из головы. Грудь поднимается и опускается слишком быстро. Я не могу дышать. Я не хочу, чтобы меня видели. Он не пытается меня остановить. Просто поднимает обе руки ладонями наружу, сдаваясь. —"Эй. Эй, всё в порядке. С тобой всё хорошо." Мягкость в его голосе не помогает. Она только усугубляет ситуацию. Потому что кажется, будто он говорит это всерьёз. Сначала меня охватывает смятение, затем чувство, слишком похожее на облегчение, а потом страх. Холодный, пронзительный страх. Потому что я знаю, что он видел. Потому что на нём есть метка. Потому что если он хотя бы заподозрит, кто я — что я скрываю — мне конец. Нам всем конец. —«Отвали, Дюрран». Мой голос дрожит, и я ненавижу это. Я добавляю в него яд, заставляю его принимать форму, которую могу контролировать. —«Э-это... этого никогда не было. И если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя выпотрошу». Это не просто угроза. Это мольба. Не говори об этом. Не задавай вопросов. Притворись, что я по-прежнему избалованная дочь генерала, которой нечего терять. Я направляюсь к двери, уже пытаясь снова погрузиться во ложь. Но тут… Его рука снова касается моей. Едва-едва. Этого достаточно, чтобы меня остановить. Не навязывая свою позицию. Не сердито. Просто просите остаться. —«Хорошо», — спокойно и невозмутимо отвечает он. —«Если этого не случилось, то ничего страшного не произойдет, если ты посидишь еще пару минут. Просто чтобы перевести дух». Я замираю. Мои глаза закрываются — чёрт возьми, Ава, не смотри, — но уже слишком поздно. Я вижу край его рукава, задранный вверх, а под ним — чёрная метка, выжженная на его коже. Пережиток восстания. Моя кровь застывает в холоде. Дело не в том, что я ненавижу этот знак. Дело не в том, что я боюсь того, что он означает. Дело в том, что у меня тоже такой есть. Не на руке. Не там, где кто-либо может это увидеть. Но оно там, вытравлено под кожей — верность тому же делу. Тот же огонь. Разница в том, что о моем никто не знает. И я не могу позволить себе, чтобы он узнал. Я подавляю свои эмоции. Он медленно отпускает руку и опускает рукав, прикрывая след. Скрывает его, словно знает, что именно он держит меня на грани. —«Вот. Теперь я просто парень», — тихо говорит он. —«А ты просто девушка. И как случайный парень... мне бы очень хотелось, чтобы ты присела. Хотя бы на минутку». Не знаю, почему эта фраза меня так сильно расстраивает. Возможно, дело в мягкости его голоса. В том, как он дает мне пространство, когда я ожидаю толчка. В том, как он меня видит, а не в том образе, который я годами создавала. Меня это ужасает. Но всё же... я киваю. Всего один раз. Я делаю несколько медленных шагов назад, пока мой позвоночник не упирается в стену, и я позволяю себе сползти вниз. Я не отвожу от него взгляда — ни разу. Не могу. Потому что доверие — это обуза, и я не уверена, представляет ли он угрозу... или, что еще хуже, безопасен ли он. Он садится рядом со мной, оставляя мне пространство. Его тело расслаблено, но я чувствую, что он внимательно наблюдает за мной, оценивая мои границы. Тишина затягивается. Оно тяжелое, не то чтобы неприятное, но отягощенное тяжестью того, о чем ни один из нас не говорит. Затем он заговорил. —«Хочешь обсудить это?» —«Нет». Это звучит слишком быстро, резко и хрипло. Мне не нравится, как это звучит. Мне не нравится, что я вообще ответила. Он не давит. Это только усугубляет ситуацию. Снова воцаряется тишина, давя на легкие. И тут я ломаюсь. —«Я не слабая, ничего такого», — выпаливаю я. —«Просто мне никогда раньше не приходилось этого делать. Понятно?» Я слышу в своем голосе нотку резкости и тут же об этом жалею. Но Боди лишь бросает на меня взгляд, как всегда спокойный. —«Я никогда не говорил, что ты слабая, — говорит он. — И любой, кто это говорил, явно не видел тебя на ковре». Его тон непринужденный — даже осторожный. Словно он пытается меня не напугать. Ненавижу, что это работает. —«Да, я понимаю, почему тренировки с твоим отцом означали, что ты никогда не выигрывала ни одной драки. Но... я не понимаю, как это может означать, что тебе никто никогда не помогал подняться. Ты никогда никому не проигрывала?» При виде этого вопроса я вздрагиваю. Он не знает, о чём спрашивает. Он не знает, что значит проиграть в моём доме. В моей семье. —«Все любят говорить о том, какой жестокий мой отец, — резко отвечаю я, — словно он какой-то монстр, которого видят только посторонние. Словно он внезапно перестал быть тем, кто он есть, только потому, что я родилась». Я не собиралась этого говорить. Не вслух. Я чувствую, как кровь отхлынула от моего лица. —"Я... я не должна была этого говорить." Он смотрит на меня — не с жалостью. Не со страхом. Просто... с пониманием. — Ну, — мягко говорит он, — ничего этого не происходит, помнишь? Так что технически ты этого не делала. Я моргаю. «И… извини», — добавляет он. «Ты права. Я никогда раньше не думал об этом с такой точки зрения». Он говорит это совершенно серьёзно. В этом-то и проблема. Потому что чем чаще он меня видит... тем больше он может всё это заметить. Я не могу этого допустить. Я резко встаю, смахивая невидимую пыль, и доспехи возвращаются на место. —«Спасибо, Дюрран», — холодно говорю я. — —«Но я сейчас ухожу. Расскажешь кому-нибудь об этом, и даже твой кузен не сможет тебя спасти». Я поворачиваюсь к двери. Но, конечно же, он ничего не может с собой поделать. —«Ты думаешь, мне нужна защита Ксейдена?» я лишь усмехаюсь, не оборачиваясь. —«Думаю, тебе понадобится десять Ксейденов — но кто считает?» И вот я ухожу. Двери захлопываются за мной, и я продолжаю идти. Я не позволяю себе оглядываться назад. Я не могу себе этого позволить. К тому моменту, когда я добираюсь до столовой, я снова становлюсь тем человеком, каким они меня ожидают увидеть. Идеальная, неприкасаемая дочь генерала. Когда Маркус и Лилиан спрашивают, всё ли со мной в порядке, я лгу. Легко. Прекрасно. Я даже есть не могу. Ем очень мало. Я не смотрю на Боди. За исключением одного раза. Всего один раз. И, конечно же, его взгляд уже прикован ко мне. Словно он знает. Словно он видит то, чего никто другой никогда не осмеливался увидеть. И это должно меня ужасать. Да, это так. Но что меня пугает больше всего? Впервые с момента смерти моей матери... Я почувствовала себя в безопасности. И это самое опасное из всего.