Глава 10 : Ох. Здесь не должно быть жарко

Я возвращаюсь из кабинета целителей, опустив голову, с трудом передвигаясь. Встреча затянулась дольше, чем ожидалось — информация, полученная в последнюю минуту, зашифрованные сообщения на обрывках бинтов и женщина, которая каждые три секунды оглядывалась через плечо. Маркус и Лилиан не смогли прийти, а это значит, что я все это время была одна. И вот, иду обратно через залитый лунным светом дворик? Усталость — это даже не то слово, что я чувствую. У меня болят конечности, в голове словно туман, и клянусь, если кто-то хотя бы косо на меня посмотрит, я могу упасть от раздражения. Буквально вчера я разрыдалась перед этим чертовым Боди Дюрраном. А потом, как будто этого было недостаточно, я спасла ему задницу и всю его жалкую повстанческую команду, притворно плача перед Даином Аэтосом, словно убитая горем вдова в чертовой опере. И все это, будучи идеальным маленьким солдатиком своего отца. Образец верности. Образец покорности. В то время как я должна ненавидеть тех, на кого поставлена отметка. Хотя я должна его ненавидеть. Я почти у казармы. Впереди виден лишь свет защитных камней, теплый и приветливый. Еще несколько шагов, и я смогу рухнуть на свою койку, засунуть сегодняшний вечер в архив всякой ерунды, о которой я больше не буду думать, и… Движение. Тень скользит прямо передо мной. Слишком быстро. Слишком высокая. Моё тело замирает, прежде чем мозг успевает это осознать. На мгновение мне показалось, что это убийца. Рефлексы сработали раньше логики — я перенесла вес тела, рука дернулась к ножу, спрятанному под пальто. Я могу драться. Даже полумертвая, я все еще могу драться. Затем я вижу его лицо. Боди. Черт. Дюрран. Конечно. Тот парень, которого я весь день избегала, словно чуму, вдруг оказался между мной и моей кроватью. Конечно, блять. Я пытаюсь развернуться, притвориться, что не видела его, уйти в ночь и сделать вид, что не испортила свою репутацию, свой имидж и, возможно, даже всю свою деятельность, спасая ему жизнь. Но, судя по всему, я устала больше, чем думала. Потому что я колеблюсь. Всего на секунду. И это всё, что ему нужно. Он в мгновение ока оказывается передо мной. Одна рука прижимается к моему бедру, другая упирается в голову, прижимая меня к каменной стене позади. Тени поглощают пространство вокруг нас, но не его — не его глаза. Его взгляд острый, яростный, он прожигает меня насквозь. Мне следует оттолкнуть его. Мне следует оттолкнуть его обратно и выкрикнуть какую-нибудь язвительную фразочку, как я обычно это делаю. Но я так не считаю. Потому что его тело теплое и твердое, прижатое к моему, а его глаза — прекрасны, о боги, что-то в моей груди трепещет так, как совершенно не должно. Ой- Здесь не должно быть душно. Но это, блять, так и есть. Его прикосновение, напряжение, вибрирующее между нами, то, как его дыхание касается моей кожи — всё это зажигает во мне огонь, и я ненавижу то, что мне хочется прижаться к нему. Я заставляю себя сосредоточиться на главном. Я сжимаю челюсти, прищуриваю глаза. —"Что, блядь, это было прошлой ночью?" — спрашивает он низким и резким голосом, вопрос словно клинок между нами. У него низкий, но достаточно резкий голос, чтобы пронзить меня насквозь. Исчез тот обаятельный, саркастичный Боди, который всегда держал наготове какой-нибудь остроумный ответ. Эта версия жестче. Более лаконична. Опаснее. Боже упаси, от этого у меня учащается пульс. И всё же я заставляю себя сосредоточиться. Вчера вечером. Когда я разрушила стены, которые строила годами, и, притворяясь, что плачу, спасла ему жизнь. Я прижимаюсь плечами к стене, хотя он все еще прижат ко мне. —«Я не знаю, о чём ты говоришь», — лгу я холодным голосом. Я извиваюсь, с опозданием изображая загнанного в угол солдата. —«Отпусти меня». Он тихо, безрадостно смеется. Этот смех окутывает меня, темный, сухой и опасный. —«Не притворяйся идиоткой, Ава. Тебе это не идёт». Он наклоняется ко мне ровно настолько, чтобы я почувствовала тепло его дыхания. —«Почему ты прикрывала меня и моих друзей прошлой ночью?» Я открываю рот, чтобы снова солгать, но он прерывает меня взглядом. —«Даже не пытайся говорить, что ты не знала, что мы там. Ты произнесла имя Даина, как будто это была чертова сигнальная ракета в небе. Ты знала. Ты точно знала, что делаешь». Его дыхание касается моей кожи. Я стискиваю зубы, пытаясь игнорировать непроизвольное трепетание, которое оно вызывает глубоко в животе. У меня перехватывает дыхание, словно я предатель. И теперь мне нужно принять решение. Правда? Невозможно. Она слишком многое раскрывает. Мои планы. Моих союзников. Всю мою личность. Поэтому я выбираю золотую середину — правдоподобную ложь. Ту, которая на вкус как правда, потому что отчасти таковой и является. Я опускаю взгляд, заставляю себя слегка сгорбить плечи — словно он заставил меня признаться в чем-то, чего я не хотела признавать. «Я, э-э...» — я сглатываю, делая вид, что колеблюсь. — «Вы, технически, были в группе больше трёх человек, но... кроме этого, вы ничего плохого не делали». Я смотрю на него сквозь ресницы, маленькая и стеснительная. Я пытаюсь его соблазнить. «И это дурное правило», — добавляю я, позволяя горечи вырваться из моего голоса. «Я знаю, что его установил мой отец. И я знаю, какой он властный человек». Его взгляд мелькнул. Бинго. Я снова колеблюсь, ровно столько, чтобы тишина показалась мне настоящей. «Ты не заслуживал смерти за то, что говорил». Я произнесла эти слова тихо. Осторожно. Словно мне было стыдно их произносить. Как будто я их пережила. И в каком-то смысле да. Я использую настоящий страх — настоящие воспоминания — о наказаниях отца, о тренировках до крови, о том, как он смотрел на меня как на неудачницу, если я хоть немного вздрагивала. Я позволяю этому страху расцвести прямо у меня в голосе. И я знаю это с первого же применения. Потому что у Боди дергается челюсть. Его хватка ослабевает, совсем чуть-чуть. Он смотрит на меня так, словно увидел нечто, к чему не был готов. «Я знаю, какой твой отец», — говорит он после небольшой паузы. Его голос понизился — в нем меньше ярости, больше… сдержанности. Затем, тише, добавил: «Я это видел». Конечно, он это сделал. Моё молчание заполняет пространство между нами. Я позволяю ему оставаться там. Позволяю ему расти. Затем он снова заговорил, на этот раз более осторожно. «Но ты всё равно солгала». Я напряглась. "Что?" Он наклоняется ко мне. Достаточно близко, чтобы я забыла, где мы находимся. «Ты идеально солгала», — шепчет он почти восхищенным тоном. «Использовала ровно столько правды, чтобы это выглядело убедительно. Использовала твой страх. Твою скорбь. То, что ты сказала в спортзале…» Его глаза ищут мои. «О том, что твой отец никогда не перестанет быть тем, кто он есть». Я отвожу взгляд. "Ты меня не знаешь." «Я начинаю тебя узнавать», — говорит он. — «И это меня бесит». Я тихо и резко фыркаю. "Хорошо." Он снова наклоняется ко мне, его нос почти касается моего. У меня сжимается горло. На мгновение я забываю свой план. Забываю о лжи. Я слишком поглощена тяжестью его взгляда — тем, как много он видит. И тем, как мало он позволяет мне скрыть. «Ты опасна», — пробормотал он. — «Гораздо опаснее, чем я думал». Я снова пытаюсь отвести взгляд, но он поднимает руку, пальцами хватает меня за подбородок и заставляет встретиться с ним взглядом. «Зачем на самом деле ты это сделала?» — спрашивает он. Теперь его голос другой. Меньше обвинений. Больше любопытства. Больше... чего-то еще. Я могла бы снова солгать. Мне следует снова солгать. А если бы это был кто-то другой? Я бы снова солгала. Но вместо этого я погружаюсь в самую суть правды — в ту её часть, которую могу раскрыть. «Я не хотела, чтобы Даин тебя поймал», — тихо признаюсь я. «Потому что если бы он тебя поймал… на этом все бы и закончилось. С тобой. С ними». Я позволяю ему думать, что я говорю только об их жизни. Не об их восстании. И уж точно не о моей революции. Он нахмурил брови. "А тебя это волнует?" «Нет», — тут же, слишком быстро, отвечаю я. Его губы дрогнули. "Это ложь." Я прижимаюсь к его груди — наконец-то находя в себе силы прервать этот момент. Он позволяет мне это, отступая на шаг назад и давая мне пространство. Я делаю глубокий вдох, благодарная за холодный воздух, который приходит на смену ему. Но даже несмотря на расстояние, я всё ещё это чувствую. Это напряжение. Эта искра. То невысказанное чувство, которое мы оба делали вид, что его не существует. Мы стоим там мгновение, ничего не говоря. Затем он пробормотал: «Ты совсем не такая, какой я тебя ожидал». Я разминаю плечи, приподнимая подбородок. "Хорошо." Он поворачивается, чтобы уйти. Но останавливается. «Тебе следует быть осторожнее», — говорит он, оглядывая меня через плечо. — «Ты играешь в опасную игру». Я встречаюсь с ним взглядом. "Ты тоже." И тут он исчез. Он оставил меня в коридоре, сердце все еще бешено колотилось, эхо его прикосновения к моему отпечаталось на моей коже. Ебать. Ситуация усложняется.

***

Боди Дюрран

Я патрулирую уже пару часов и считаю минуты до конца. И тут я её вижу. Она идёт обратно через двор, опустив голову, волоча ноги. Плечи сгорблены, словно она несёт слишком много, но пытается сделать вид, что это не так. И она одна. Для такой личности, как Ава Мельгрен, это редкость. Ещё реже встречается такое состояние, когда усталость сходит с неё, словно дым. Чем бы она ни занималась в квадранте целителя, это истощило её до предела — она стала измотанной. Обычно она ходит, как лезвие, как заточенное и готовое к бою. Но сейчас? Она выглядит так, будто работает на пределе своих возможностей и упрямства. Я отхожу от арки и позволяю теням поглотить меня, наблюдая, как она приближается. Весь день я думала о прошлой ночи. О том, что она сделала. Она спасла нам жизнь. Ложь настолько точная, настолько идеально продуманная, что у меня до сих пор мурашки по коже. И я хочу знать почему. Поэтому я жду. И как раз в тот момент, когда она проходит мимо, я выхожу. Она даже не чувствует моего присутствия, пока не становится слишком поздно. Ее тело напрягается — напряженно, рефлексивно — и на мгновение рука дергается в сторону ножа, который она всегда носит под пальто. Хорошо. Она не так устала, как выглядит. Но тут наши взгляды встречаются, и я вижу тот самый момент, когда ее напряжение сменяется с настороженности на раздражение. Вспышка узнавания. А затем мгновенное, инстинктивное раздражение. Она резко поворачивается — слишком резко, словно надеясь, что я просто исчезну, если она сделает достаточно быстрое движение. Словно все это можно замести под ее идеально выстроенный ковер отрицания. Для этого уже слишком поздно. Я мгновенно сокращаю расстояние. Одна рука у бедра, другая подпирает голову — и вот так, в мгновение ока, она прижата к стене. Не жёсткий. Не грубый. Но достаточно твёрдый, чтобы она не могла спутать его ни с чем другим, кроме того, чем он является на самом деле. Требование ответов. Её тело прижимается к моему, напряженное и настороженное — и, чёрт возьми, от этого у меня что-то скручивает в груди. Потому что она тёплая, крепкая и напряжённая, и это ощущение меньше похоже на страх, чем на борьбу с желанием прижаться ко мне. Боже, помоги мне, я всё понял. Я слишком близко. Я знаю это. Но я не отступаю. Еще нет. Потому что сейчас ее взгляд устремлен на меня, темный, широко раскрытый и ужасно раздраженный. Но она не отталкивает меня. Не совсем. Не с той силой, которая говорит: —«Мне это не нужно». Это делает ситуацию гораздо опаснее, чем я думал. —"Что это, блять, было прошлой ночью?" — спрашиваю я. Получилось чётче, чем я хотел, но плевать — я устал притворяться, что не видел того, что видел. Она моргает, глядя на меня, и притворяется растерянной, словно это ее второй язык. —«О чём ты говоришь?» — холодно спрашивает она, безвольно извиваясь —«Отпусти меня». Милый. Я тихо и мрачно смеюсь и наклоняюсь ближе — ближе, чем следовало бы. У нее перехватывает дыхание, ровно настолько, чтобы я это заметил. —«Не притворяйся идиоткой, Ава. Тебе это не идёт». Я чувствую её пульс под ладонью. —«Почему ты прикрывала меня и моих друзей прошлой ночью?» Тогда я понимаю. Мерцание в ее глазах. Она открывает рот, но я перебиваю её, прежде чем она успевает снова солгать. —«Даже не пытайся говорить, что ты не знала, что мы там были. Ты сказала имя Даина, как будто это была какая-то чертова сигнальная ракета в небе. Ты знал. Ты точно знала, что делаешь». У неё перехватило дыхание. Пойманная. Она не отвечает сразу. Просто смотрит на меня так, будто просчитывает, какой вариант лжи будет менее болезненным. Затем она опускает взгляд, притворяясь скромной. Робкой. Вся ее поза меняется — и тогда я понимаю, что она притворяется. Это здорово. Даже слишком здорово. —«Я, э-э... Вы, технически, были в группе больше трёх человек, но... кроме этого, вы ничего плохого не делали». Она поднимает на меня взгляд, тихий и смущенный, голос у нее неуверенный. —«И это абсурдное правило», — добавляет она. —«Я знаю, что его установил мой отец. И я знаю, насколько он властный». В это я верю. Потому что я это видел. Жестокость генерала Мельгрена не ограничивается восстанием. Она начинается в его собственном доме. Она снова колеблется. —«Ты не заслуживал смерти за то, что говорил». Теперь её голос тихий. Раненый. И на секунду я почти поддаюсь этому. Почти. Потому что всё, что она говорит, технически правда, но обёрнуто в самую аккуратную, отрепетированную упаковку, которую я когда-либо видел. Идеальная ложь. А самое худшее? Она использует свой собственный страх, чтобы это продать. Чувство вины впивается когтями в мою спину. Но подозрения звучат громче. —«Я знаю, какой твой отец», — говорю я после долгой паузы. — «Я это видел». Ее молчание многозначительно. Но я не сдаюсь. —«Ты всё ещё лжёшь». Она напрягается. —"Что?" Я снова наклоняюсь к ней, словно собираюсь поцеловать, но вместо этого шепчу нечто гораздо более опасное. —«Ты идеально солгала», — говорю я тихим голосом. —«Использовала ровно столько правды, чтобы это выглядело убедительно. Использовала свой страх. Свою скорбь. То, что ты сказала в спортзале…» Я всматриваюсь ей в глаза. —«О том, что твой отец никогда не переставал быть самим собой». Она отводит взгляд. —«Ты меня не знаешь». —«Начинаю узнавать», — говорю я. — «И это меня бесит». Потому что чем больше я вижу, тем больше понимаю, что должна её ненавидеть, но не ненавижу. Должна уйти, но не хочу. Я наклоняюсь вперед. Опять слишком близко. Её губы прямо здесь. Один вздох. —«Ты опасна», — шепчу я. — «Гораздо опаснее, чем я думал». Она вздрагивает. Едва заметно. Словно ей хочется убежать, но она знает, что я буду за ней гнаться. Она отворачивает лицо, но я осторожно касаюсь её подбородка. Не грубо. Не угрожающе. Просто... любопытно. —«Зачем ты это на самом деле сделала?» — спрашиваю я. Я вижу, как война разворачивается на её лице. Слои. Паника. Правда. Затем она успокаивается. В самый раз. —«Я не хотела, чтобы Даин тебя поймал», — тихо говорит она. —«Потому что если бы он тебя поймал… на этом все бы и закончилось. С тобой. С ними». Она говорит это так, будто ничего не произошло. Но я-то знаю лучше. Потому что есть что-то особенное в том, как она это произносит. Как будто это значит для неё больше, чем она хочет, чтобы я услышал. Я прищуриваюсь. —"А тебя это волнует?" —«Нет», — слишком быстро произносит она. Чушь собачья. Я едва сдерживаю улыбку. —"Вот это ложь." Она толкает меня в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы дать понять, что момент окончен. Я отпустил её. Отступил. Дал ей вздохнуть. Даже сейчас между нами чувствуется слишком тесная атмосфера. Она не двигается. И я нет. —«Ты совсем не такая, каким я тебя ожидал», — наконец говорю я. Она выпрямляется, разминает плечи. —"Хорошо". Я чуть не рассмеялся. Затем я поворачиваюсь. Начинаю уходить. Но останавливаюсь на краю тени и оглядываюсь назад. —«Тебе следует быть осторожнее, — говорю я ей. — Ты играешь в опасную игру». Она даже не вздрогнула. —"Ты тоже." Вот и всё. Я исчезаю в темноте, эхо ее голоса все еще звучит у меня в голове. Дерьмо. Ситуация усложняется.