День второго июля

День смеркался к вечеру. Вернувшись домой с конной прогулки, Сибилла сразу получила направление к брату. Заглянув в двери кабинета, она увидела Балдуина, сидящего на диване, закрыв лицо руками. Она замерла на пороге. — Сестра, войди. Мне нужно с кем-то поговорить — иначе сердце разорвётся. — Не поднимая голову от ладоней, произносит он. Сибилла аккуратно вошла в комнату, подойдя ближе к брату. — Что с тобой? Опять боли? — Нет, сегодня тело терпит. А вот душа — нет. Я влюбился. — Сибилла мягко улыбнулась, услышав это. — И в этом — беда? — Балдуин выдохнул и наконец поднялся голову от ладоней, взглянув на неё. — В том-то и дело, что нет… и да. Она знает о моей болезни, трудно не знать. Но не знает, что я люблю её. И я не смею открыться. Боюсь, что если она узнает, то увидит лишь жалкого больного, а не мужчину, который хочет её защитить, обнять, назвать своей. — Сибилла присела рядом с ним на диване. — А ты уверен, что она видит только болезнь? Может, она видит короля — того, кто даже на пороге тьмы не теряет достоинства? — Балдуин горько усмехнулся. — Боюсь, что сострадание и любовь — не одно и то же. Что, если она ответит «да» из чувства долга? Из жалости? — Сибилла обняла брата за плечи. — Ты поймёшь. Когда девушка говорит из чувства долга — это всегда ощутимо. Но пока ты скрываешь чувства, ты лишаешь её права решить, а себя права быть честным. — Он выдохнул и взглянул ей в глаза, прямо вглубь души. — А если она ответит отказом? Если отвергнет мою любовь? — Сибилла задумалась. — Тогда ты освободишься от мучительного «а если». Но если скажет «да»… Это будет не жалость. Это будет осознанный выбор — несмотря на болезнь, несмотря на время, что уходит. И именно это и есть любовь. — Он закрыл глаза и с тяжёлым стоном откинулся на спинку дивана. — …Я не хочу обременять её своей участью. Не желаю, чтобы её жизнь превратилась в ожидание неизбежного. — Она вздохнула. — Ох, братик, если она выберет тебя, она примет всё — и тебя, и твою судьбу. Ты не вправе решать за неё. — Балдуин приоткрыл один глаз. — …Ты говоришь так, словно видишь её душу яснее, чем я сам. — Я говорю так, потому что вижу твою душу. Ты гасишь в себе пламя, боясь причинить боль. Но ты — не разрушительный огонь. Ты — свет, что может согреть, даже угасая. — Он улыбнулся, проводя рукой по её щеке. — Ты как всегда помогаешь, когда я больше всего нуждаюсь в этом, милая моя сестра. Спасибо тебе за это. Я откроюсь ей, когда представится возможность. — Сибилла кивнула и удалилась в свои покои. Балдуин бы и рад, но случай велел ждать себя ещё долго. Замок «Солнечный фронт». Неделю спустя. Гарет всё продолжал с кем-то переписываться и вот наконец закончил. Вильгельмина ставила свежесрезанные розы в вазу, когда Гарет чуть не вприпрыжку сбежал по лестнице вниз. Она взглянула на брата через плечо. — Куда ты? — Глаза его горели страной дьявольской радостью. — Тут рядом. Скоро буду. — Он выскочил из дома и умчался прочь. Не успел брат отъехать, во двор въехали несколько рыцарей. Вильгельмина выглянула в окно, следом вышла на двор. Один из рыцарей, тот, что ехал впереди, обратился к ней. — Эй, милейшая, позови хозяина. — Вильгельмина сложила руки на груди. — Я хозяйка, милейший. Брат уехал, отца нет. — Рыцарь хмыкнул и спешился. — Так ты, стало быть, дочь Артура? — Точно так. Вильгельмина де Валькруа. — Вила сделала небольшой реверанс. — С кем имею честь? — Годфри Ибелинский. — Вильгельмина протянула руку, и тот, как подобает этикету, её поцеловал. — К вашим услугам, но прежде хотел бы просить об услуге вас. — Чем же могу услужить вам, Годфри? — Он устремил пытливый взгляд на нее. По тому, как она держалась, было видно, что она не просто красива, но еще и разумна. Губы его тронула улыбка. — Солнце печёт, как назло, с самого утра. Многого не попрошу: напоить коней и напиться самим. – Взгляд его метнулся к колодцу чуть в стороне. Проследив этот взгляд, Вила едва не рассмеялась, но взяла себя в руки и махнула рукой. — Уж чего-чего, а воды мне не жалко. Пейте на здоровье. — Она глянула на слуг, и те принесли ковш. Его рыцари тут же спешились. Коней поили из вёдер, сами пили из ковша. Годфри подождал, когда его люди напьются, и только потом приложился сам к ковшу. Холодная вода была несказанным облегчением после жары. Напившись, он вновь обратился к хозяйке. — Вы, Вильгельмина, похожи на своего отца. — Правда? Чем же? – Поинтересовалась она. Его люди занялись уходом за конями. Он же был свободен и потому не отрывался от хозяйки. — У вас тот же характер и тот же умный взгляд. И глаза. Глаза такие же. — А вы хорошо знали моего отца? — Он хмыкнул, припоминая прошлое. — Мы были товарищами по оружию. Я служил под его началом в одном из крестовых походов. Он был добрым человеком и великолепным воином. — Вильгельмина задумалась. Узнать о отце получше она была бы рада, да и из человеческих соображений... — Послушайте, вы не торопитесь? — Он обернулся к своим людям. Те уже почти закончили со своими лошадьми. — Мы не торопимся, если вы не гоните нас. — Вильгельмина фыркнула. — Вздор, я не гоню вас. Наоборот. Солнце входит в зенит, и ближайшие два часа жара будет невыносимой. И, раз уж вы не торопитесь, я хотела бы предложить вам остаться у меня на эти два часа. — Годфри улыбнулся, принимая предложение. Он был утомлен долгой дорогой и не прочь был отдохнуть в прохладном доме. — Мы будем весьма признательны за гостеприимство, миледи. — Можно простой Вильгельмина. И прошу пожаловать. — Она пошла в дом. Годфри последовал за ней вместе со своим небольшим отрядом. В доме было прохладно после знойной дороги. Поместье-то выглядело совсем не так, как он помнил. Цветы появились, занавески, да и в целом как-то... Теплее стало. Чувствовалось, что у поместья появилась наконец хозяйка, женская рука. — Вот что называется «хозяйка в доме». Раньше было похоже на казарму, а сейчас выглядит как благородное имение. — Вильгельмина слегка покраснела. Ещё масла в огонь подлил один из его рыцарей. — Миледи, не желаете ли стать моей женой? — Вильгельмина смущённо захихикала. — Покорнейше благодарю, милорд, не хочу. — Годфри нахмурился и обернулся к рыцарю. — Ланселот, не смей предлагать руку и сердце каждой встречной женщине. Это недостойно рыцаря иерусалимского королевства. — Ланселот опустил голову, а Вильгельмина захохотала, отворачивая голову и прикрывая рот рукой. Годфри обернулся к Вильгельмине с улыбкой. — Извините за его дерзость, миледи Вильгельмина. Он еще молод и горяч. — Вильгельмина снисходительно махнула рукой. Годфри жестом приказал Ланселоту сесть и заткнуться. Тот немедленно уселся и заткнулся. Годфри снова обратился к Вильгельмине: — Я бы хотел поговорить с вами наедине, если это возможно. Дело, которое меня волнует, не для ушей посторонних. — Что-то подсказало ей, что дело стоит того. Она пожала плечами. — Ваши рыцари могут пока расположиться в гостевых комнатах, а мы поговорим. — Он кивнул и давай отдавать приказы своим людям. Они дисциплинированно подчинились и разошлись по гостевым комнатам. Когда все ушли, Годфри повернулся к Вильгельмине, сев напротив неё. — Это касается вашего отца. — Вильгельмина замерла, сердце её ёкнуло и съехало в пятки. Рыцарь заметил ее реакцию и взял ее за руку, чтобы утешить. — Не бойтесь, ничего страшного. Но есть кое-что, что он мне доверенно сказал перед тем, как уйти на покой. И я должен был передать это только вам лично. — Так не тяните же, пожалуйста. — Пролепетала Вила, лишь чуть придя в себя. Он крепче сжал руку Вильгельмины и заговорил тихим, но четким голосом. — Он сказал, что если когда-нибудь я приду к вам и скажу эти слова, вы должны будете сделать так, как я скажу. — Вильгельмина слушала, затаив дыхание. — Он говорил, что у вас с вашим братом не лучшие отношения. Опасался, что брат может лишить вас всего… — Гарет может... Может и не такое. — Годфри кивнул, понимающе щурясь. — Ваш отец боялся, что Гарет отберет у вас это поместье и все, что вам принадлежит. Поэтому он завещал мне кое-что для вас. — Он вынул из-за пазухи небольшой мешочек и отдал его Вильгельмине. Внутри лежал медальон, стоявший целого состояния. — Если так случится, что вы лишитесь всего, продайте его. Он дорого стоит. — Спасибо... Огромное вам спасибо! — Она прижала медальон к сердцу. По прошествию двух часов рыцари, распрощавшись с баронессой, отбыли. Едва Вильгельмина вошла в дом, во двор въехал Гарет. — Сестричка! — Вила вздрогнула, услышав нетипичное прозвище, и обернулась.