Часть 9

Несколько месяцев спустя

      Приглашение пришло неожиданно, не сообщением, а письмом — его привезла Панам на запыленном «Тортике», с выхлопом, пахнущим песком и свободой. Конверт был простой, без обратного адреса, но Ви узнала грубый почерк Сола еще до того, как разорвала край. — Если ищете тихий причал, он у нас есть. Всегда найдется место у костра для своих. Не торопитесь с ответом, — произнесла девушка, передавая конверт, и уехала в закат.       Джонни, разбирающий на кухне какой-то древний радиоприемник, фыркнул: — Кочевники? Серьезно? Пыль, палатки, вечный песок в самых неожиданных местах. Ты же не всерьез думаешь это принять? — А что нам делать, Джонни? — тихо спросила Ви, глядя в окно на серые стены соседнего здания. — Вечно прятаться? Жить в этой бетонной коробке, как тараканы за плинтусом? — Мы живем, — бросил на стол отвертку, — свободно дышим, не оглядываемся. — Это не жизнь, а выживание. Они предлагают... дом.       Мужчина ничего не ответил, но Ви увидела тень сомнения в его глазах — ту же тоску по чему-то настоящему, что грызла и ее. Решение принялось само, неделю спустя, когда Ви вернулась угрюмая с ночного задания. Наемница застала Джонни за чисткой своего Порше. Он полировал фары с почти несвойственной ему нежностью. — Ладно, черт возьми, — выдохнул он, не глядя на нее. — Поедем к твоим дикарям. Посмотрим, что они там за семейство такое, раз уж ты так рвешься.       Это было его прости и его я скучаю по тебе в одном флаконе.       Дорога в лагерь Альдекальдо в Пустошах была долгой и молчаливой, но это было хорошее молчание — не тягостное, а полное ожидания. Когда запыленный Порше Джонни въехал в лагерь, под раскидистым навесом их встретили не как героев или беглецов, а как старых друзей, которые немного задержались в пути. Сол обнял Ви грубым, но искренним объятием, а Кэрол сунула ей в руки кружку с горячим кофе. Для Джонни нашелся виски и саркастический тост: «Ну что, рокер, снова в турне?»       Первые дни были неловкими. Джонни, вечный городской циник, корчился от деревенской романтики — ранних подъемов, физической работы, отсутствия привычных ему раздражителей. Он ворчал, шутил язвительно, но Ви с удивлением замечала, что он не саботирует процесс. Мужчина чинил генераторы с Митчем, спорил о музыке с молодежью и даже позволил маленькой Кейт научить его вязать морские узлы, что вызывало хохот во всем лагере. Их отношения, выкованные в огне спасения мира, теперь закалялись в быту. Из боевых товарищей они медленно превращались в нечто большее.       Все началось с мелочей. Как Джонни молча набрасывал ей на плечи свою потрепанную куртку, когда вечера становились холодными. Как Ви откладывала для него кусок самого нежного мяса с ужина, зная, что рокер ненавидит пережаренную пищу. С тихих вечеров у общего костра, где их плечи почти соприкасались, а под шум голосов и гитару его мизинец лежал поверх её ладони — осторожно, почти невесомо.       Однажды ночью Ви разбудил кошмар. Не образы, а ощущения — холод металла, запах крови, всепоглощающее одиночество. Она вскочила с походной койки, сердце бешено колотилось. За стенкой ее фургона послышался шорох, и через мгновение в дверь осторожно постучали. — Ви, ты в порядке? — это был голос Джонни, низкий и лишенный обычной бравады.       Девушка открыла дверь. Он стоял босой, в помятой футболке, с взъерошенными волосами и таким искренним беспокойством на лице, что у неё перехватило дыхание. — Просто дурной сон, — выдохнула наемница.       Мужчина не ушел, молча забрался к ней, сел на край кровати и протянул зажатую в руке гильзу от патрона — их талисман, молчаливый свидетель всех их бед. — Держи. На всякий случай.       Она взяла гильзу, пальцы коснулись его ладони, и не отпустили. Валери потянула руку мужчины к себе, прижала гильзу и чужую ладонь к своей груди, где все еще бешено стучало сердце. — Останься, — прошептала она. — Просто... посиди со мной.       И Джонни остался. Сначала сидел, потом лег рядом, не касаясь девушки, глядя в потолок фургона. Спустя время рука сама нашла его в темноте, и их пальцы сплелись в крепкий, надежный замок. Так они и уснули — не как наемник и призрак, а просто как мужчина и женщина, нашедшие друг в друге опору.       Утром ничего громкого не произошло. Проснувшись, их взгляды встретились — растерянные, уязвимые, без привычных масок. И Джонни, не говоря ни слова, мягко коснулся бледной щеки, смахнув прядь волос. В чужих прикосновениях была такая нежность, о которой Ви не могла бы и подумать раньше. С того дня все изменилось. Их редкие, украденные в ночи поцелуи у грузовиков, загораживаемые от любопытных глаз; долгие прогулки в каньонах, где можно было кричать песни в пустоту, и никто, кроме стервятников, не услышит; и вечер, когда Джонни, краснея и матерясь, посвятил ей новую, тихую и безумно красивую песню, спетую только для наемницы у потухающего костра.       Они не говорили громких слов. Любовь здесь, среди песков, была не в словах. Она была в кружке воды, поданной после долгого дня; в том, чтобы молча сидеть спиной к спине, наблюдая за горизонтом; в том, как он поправлял ей шлем перед выездом в патруль, и его рука на мгновение задерживалась на ее щеке. Они нашли свой тихий причал. Не идеальный, не безоблачный, но свой. И он был не в месте, а в том, как их пальцы сплетались в темноте, а дыхание синхронизировалось во сне, под мерный перезвон колокольчиков на ветру и далекий вой койотов — новый, живой саундтрек их вечности.

***

      День был тяжелым — пыльная буря накрыла лагерь. Все были на нервах, чинили растяжки, укрепляли палатки. Ви и Джонни весь день таскали тяжелые тюки с припасами, их тела гудели от усталости и напряжения. К вечеру буря утихла, оставив после себя хрустящую на зубах пыль и неестественную, оглушительную тишину. Они молча шли к ее фургону, сбрасывая с себя слои песка и усталости. Внутри было душно, и Ви, не включая свет, открыла задние двери, впуская внутрь прохладу ночи и сияние бесчисленных звезд.       Девушка стояла, опершись о косяк, глядя в бархатную тьму, чувствуя, как каждое мышечное волокно ноет и просит покоя. За спиной послышался мягкий шаг. Валери не обернулась, но знала, что это он.       Его руки легли ей на плечи — не с привычной грубоватостью, а с осторожной, почти исследующей тяжестью. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять оружия и струны гитары, начали разминать затекшие, напряженные мышцы шеи и спины. Ви издала тихий, почти неслышный стон, позволив голове упасть вперед. Сильверхенд молчал, и в его прикосновениях была какая-то новая, почти пугающая концентрация.       Рокер повернул ее к себе. В серебристом свете звезд его лицо казалось вырезанным из бледного камня — серьезным и беззащитным. Он не торопился, пальцы медленно, с непоколебимым терпением, расстегивали пряжки бронежилета, потом — застежки на потной майке. Каждое прикосновение было вопросом и одновременно ответом.       Ожидание висело между ними все эти месяцы — густое, наэлектризованное, как воздух перед грозой. Оно было в каждом случайном касании, в каждом дерзком взгляде, в каждой ссоре, которая обрывалась на полуслове. Оно копилось, крепчало, и вот струна натянулась до предела.       Дверь фургона захлопнулась с таким грохотом, что эхо прокатилось по спящему лагерю. Их притянуло друг к другу не силой, а какой-то иной гравитацией. Голодный, яростный, слипшийся поцелуй, в котором был вкус пыли, пота, крови с разбитой губы и долгого, невыносимого ожидания. Одежда не снималась — ее рвали. Пряжки звякали о пол, грубая ткань рвалась под натиском нетерпеливых рук. Мужские пальцы впились в столь желанные бедра, оставляя на коже красные следы, ее ногти впечатались в массивные плечи, цепляясь за старые шрамы. Когда одежда кучей оказалась на полу, мужчина отступил на шаг, чтобы увидеть ее всю — очертания тела, проступающие в сумраке, бледную кожу, испещренную тенями от решетки на двери. Взгляд был физическим прикосновением, и Ви почувствовала, как по ее коже бегут мурашки. Он провел тыльной стороной ладони по ее боку, от бедра к талии, и она вздрогнула от прохлады его колец и жара собственной крови под кожей.       Джонни поднял ее, словно принцессу, и двинулся к узкой койке, медленно опускаясь на нее, и мир сузился до скрипа старого матраса, до звуков их дыхания и далекого-далекого воя шакала. Не было спешки, не было той яростной, всепоглощающей энергии, что была у него с другими. Не было и циничной игры. Изучая желанное тело так, как будто пытался запомнить на ощупь. Губы нашли чувствительную впадину у основания тонкой шеи, и он задержался там, заставив ее издать сдавленный вздох. Язык медленно, почти лениво провел по линии ключицы, а затем спустился ниже, чтобы обвить упругий сосок. Мужчина не торопился, заставляя Ви корчиться от нетерпения, с каждым движением языка и легким посасыванием разжигая в ней горячее, глубокое пламя.       Рука гитариста скользнула вниз, по дрожащему животу, пальцы впились в упругие бедра с такой силой, что потом останутся синяки — немые свидетельства этой ночи. Раздвигая чужие ноги, он не торопится с главным. Сначала пальцы — грубоватые подушечки, привыкшие к металлу и струнам, теперь скользящие по нежной, влажной коже, находя темп и давление, которые заставляли выгибаться и хрипеть его имя. Сильверхенд наблюдал за лицом наемницы, за тем, как закатываются глаза, как губы не могут сомкнуться, и в его взгляде была не просто страсть, а глубочайшее познание.       Обхватив руками за бедра, Джонни рывком подтаскивает ее к краю кровати, опускается на колени и закидывает ноги девушки себе на плечи, проходя языком вдоль половых губ. — Ах, черт, — Ви всхлипывает и извивается, когда наслаждение раз за разом проходит по телу разрядами. Влажный язык скользит по складкам, дразнит клитор. Джонни тихо стонет между ног, словно смакует невероятно вкусный обед. — Ты вся мокрая, — он на мгновение останавливается, почти не отрывая губ, а затем с прежним пылом продолжает. Его стон пронзает нервы, вызывая восхитительную вибрацию. Кончик носа продолжает слегка касаться чувствительного бугорка, вызывая приятное возбуждение.       Борода царапает влажную кожу, мужчина поднимается выше и прижимается губами к клитору, резко втягивая его в рот. Внутри Ви что-то стремительно разжимается, ее накрывает волна, глаза застилает пелена, мозг отключается. Бедра сами тянутся навстречу. Рокер продолжает вылизывать ее, собирая языком стекающую влагу. Наемница захлебывается криками и стонами, не сразу осознавая, что она издает эти звуки. На мгновение кажется, что мощная вспышка удовольствия вынесла ее из собственного тела.       Мужчина с улыбкой приподнялся и посмотрел на расслабленную Ви. Его тяжелый взгляд не отрывался от ее лица, пока он устраивался между бедер. Джонни почувствовал, как ее тело напряглось в ожидании, а дрожь пробежала по коже под его ладонями. Он приподнял ее таз, подложив под поясницу что-то вроде подушки. Ему хотелось продлить этот миг как можно дольше, хотя возбуждение уже достигло пика. Рокер круговыми движениями растирал смазку по головке, медленно скользил членом между влажными складками, доводя девушку до экстаза. Дразнил наемницу, прижимаясь к ее губам в нежном поцелуе, и терся своим возбужденным членом, не входя внутрь. — Джонни... — простонала девушка. — Да?.. — протянул он. — Пожалуйста, — она притянула его к себе, шепча на ухо.       По коже гитариста пробежала орда мурашек, он сам уже был на грани. На мгновение он отстранился, натягивая презерватив. Когда член вошел в нее, мир сузился до точки их соединения. Мужчина двигался медленно, давая ей время привыкнуть к каждому сантиметру его длины. Их ритм был неспешным, глубоким, рожденным не страстью, а чем-то более древним и основательным. Каждое движение было осмысленным, каждое прикосновение — подтверждением. Он прижался лбом к ее лбу, и их дыхание слилось в едином порыве. Сильверхенд не закрывал глаза, и она видела в них все: пустыню, звезды, боль, страх и ту тихую, непреложную истину, которую они так долго отрицали. Сильная рука обвила ее поясницу, прижимая к себе еще теснее, углубляя каждое движение. Шепот был горячим и хриплым, прямо в ухе: «Валери…» — и это было и молитвой, и признанием. Она чувствовала, как внутри нее нарастает знакомая, сладостная волна, но на этот раз девушка не спешила, растягивая наслаждение, зная, что он тут, с ней, настоящий.       Когда она наконец сорвалась с тихим, сдавленным криком, закусив губу, чтобы не разбудить весь лагерь, он последовал за ней. Тело напряглось в последнем мощном толчке, и его собственный стон был глухим, утонувший в женском плече. Они лежали сплетенные, покрытые тонкой пленкой пота, под одним потертым одеялом. Джонни не закурил и не ушел, лишь притянул Ви ближе, обвил рукой. Губы коснулись ее виска в беззвучном поцелуе. Это был самый красноречивый жест за всю их общую историю.              И Ви поняла, с Альт он был яростным, с другими циничным, а с ней — просто собой. Сломанным, искренним, нашедшим, наконец, то единственное место во всех мирах, где можно было снять доспехи и просто быть.