IV

Райна лежала под тонкой простыней. Тело вновь не слушалось, но постепенно его окутывали новые ощущения. На языке появился вкус крепкого вина с лёгкой кислинкой. Он не приносил удовольствия, лишь вызывал ком в горле. За ним пришёл запах — тёплый, маслянистый, слишком насыщенный для больничной стерильности. Райна узнала в нем оливковое масло в лампадах. Звуки накатили следом, показывая обрывки воспоминаний: спор на странном языке, громкий плач женщины, а следом — шёпот. Он был слишком близко, будто звучал прямо у уха. — Я не позволю им тебя забрать… Тело на койке дернулось против воли. Пальцы судорожно сжали простыню, сминая ткань, словно за неё можно было удержаться. В груди больно кольнуло и из горла вырвался сдавленный стон. Мария быстро подошла, поправила капельницу, проверила показания приборов. Но шторм внутри Райны только набирал силу. Слёзы проступили сами, оставляя горячие влажные дорожки на висках, пока она всё ещё не могла проснуться.

***

Утро было светлым и обманчиво спокойным. Солнечные лучи ложились на камень Олимпа мягко, почти ласково. Казалось, что этот мир слишком стар и слишком велик, чтобы заметить ещё одну войну. Эйрена стояла у балюстрады, глядя вниз, туда, где за скалами собирались армии. Ветер трепал край её наряда, заставляя придерживать его руками — Ты не должна выходить на поле боя сразу, — позади, словно из ниоткуда появился Актеон. Его голос был спокоен, выверен, как и всегда. В нём не было просьбы — лишь расчёт. Именно так он говорил о вещах, от которых зависели судьбы тысяч. Эйрена медленно повернула голову, но не ответила. — Помогай воинам, но не трать себя раньше времени, — он сделал короткую паузу, словно взвешивал следующие слова. — Вмешайся только если станет ясно, что битва может быть проиграна. Девушка снова посмотрела вниз. В этом взгляде, устремленном к будущему полю боя, Актеон без труда различил тревогу, сплетённую с упрямством — то самое сочетание, которое он никогда не умел подчинить полностью. И именно за это ненавидел и любил её одновременно. Он шагнул ближе к балюстраде, уперся в гладкий камень ладонями, сжал его до побелевших костяшек. Холод под пальцами помогал держать лицо. Не показывать, что на самом деле этот разговор дается ему куда тяжелее любой стратегии. — Есть ещё одно, — голос Актеона стал чуть тише. — Александр пойдёт в самый центр боя и ты знаешь, что с ним может случиться... Его можно ослабить, а значит и убить. Любая энергия, отданная ему, исчезнет. Эйрена медленно вдохнула, наконец позволив себе поднять глаза на собеседника. Взгляд полыхал от презрения. — Ты предлагаешь мне отказаться от него? — Я предлагаю тебе помочь иначе, — Актеон повернулся к ней полностью. — Моя мощь в правлении. Если ты усилишь меня, я смогу удержать несколько войск сразу. Это даст шанс миру. Между ними вновь воцарилась тишина. Эйрена сжала губы и скрестила руки на груди. Актеон почувствовал, как напряжение медленно подтачивает выверенную годами сдержанность, как ломается привычная опора, на которой он держался десятилетиями. Он слишком долго был рядом с ней — не касаясь, не требуя, не позволяя себе большего, чем позволял долг. Слишком долго наблюдал, как она живёт, выбирает, дышит, оставаясь недосягаемой, почти сакральной фигурой, вокруг которой выстраивался весь его мир. — Я смогу сохранить твою жизнь. — Я знаю, что ты прав во многом. И знаю, что ты… заботишься. — Эйрена позволила себе улыбку, но взгляд оставался ледяным. — Но моё сердце уже сделало выбор. — Тогда выживи, если не для меня, то хотя бы для мира. Эйрена медленно покачала головой. Внизу, за горами, прокатился первый далёкий гул. День окончательно вступал в свои права.

***

Сирены вновь подняли вой, сливаясь со свистом ветра, что гулял в проломах укреплений. Ксандр бежал вверх по лестнице, к гребню Стены, и с каждым шагом Руно в его крови зовом. Бетон под ногами дрожал от взрывов. Лучи исходящие от дронов на мгновение выхватывали из тьмы качающиеся тени Сатиров. Они катились на Стену волной, цеплялись за шероховатый бетон и их рев заглушал даже автоматные очереди. Ксандр влился в строй, даже не думая — тело помнило всё само. Приклад к плечу, короткая очередь и тварь срывалась вниз, увлекая за собой ещё пару. Поворот, удар ногой в морду, лезущую прямо через бойницу, хруст хрящей. Он действовал, как машина, отточенная годами ненависти. Рванулся вперёд, чтобы закрыть собой несколько бойцов. Скомандовал им перестроится и сменил оружие сам. Двое Сатиров, как голодные псы, пускали слюни, двигаясь навстречу. Ксандр юркнул между ними, всадил резак одному под ребро, провернул, вырвал с мясом. Второй развернулся на него — гибко, неестественно быстро — когтистая лапа метнулась к горлу. Звуки битвы приглушились, будто голову окунули в воду. Вместо сирен — пронзительный звук горна. Вместо рёва Сатиров — дикий, гортанный вой множества тварей спускающихся со склона. Вместо бетона под ногами — крупная, острая галька, впивающаяся в подошвы сандалий. Ксандр инстинктивно отпрыгнул, избежав удара, и вонзил нож твари в бок. Та взревела, но вскоре рухнула под напором автоматных очередей. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел сквозь падающее тело. Видел другое: тело гиганта, падающее на камни с его собственным копьем в груди. Капитан медленно поднял руки. На кожаных перчатках были темные, липкие брызги крови. Но в его глазах она меняла цвет с чёрного на ярко-алый. Она текла по рукам до локтей, капала с пальцев, пачкала форму. Он чувствовал её тепло, её вкус на губах — солёный, знакомый до тошноты. Будто он уже стоял так множество раз. «Копейщики, вперёд!» — крикнул кто-то слева. Это явно был Актеон. Его голос хорошо отпечатался в памяти. Ксандр резко повернул голову, ожидая увидеть брата в сияющих доспехах, с мечом в руке. Но увидел лишь перекошенное ужасом лицо новобранца из своего отряда, который отчаянно перезаряжал автомат. Он попытался стряхнуть дурман. Но чем яростнее бил, чем больше тварей падало от его руки, тем плотнее становились миражи. Бетонная стена под ногами дрожала, и в этих вибрациях ему слышался грохот копыт сотен коней, несущихся в атаку. Вспышки взрывов на миг превращались в зарево горящих трирем у далёкого берега. А в дыму мерещились не снующие фигуры солдат, а стройные, закованные в бронзу силуэты воинов, держащих щиты стеной. На скалистом утесе, далеко за линией фронта той древней битвы стояла Эйрена. Ветер приподнимал полы её хитона, а солнце, скользнув из-за туч, на миг окутало её сиянием, словно доспехами. И с этим видением пришла животная паника. Предчувствие конца для всего. Его. Её. Их мира. Нет, только не снова...

***

Битва в ущелье превратилась в кровавый хаос. Воздух, некогда звонкий от гортанных криков тварей и медных боевых горнов, теперь был тяжёл и густ. Он вобрал в себя всё: хрипы умирающих, стон раненых, едкий запах пота и крови, сладковато-гнилостное дыхание поверженных чудовищ. Александр и Актеон, спина к спине, стали живым бастионом посреди этого ада. Их союз был немым согласием, выкованным в долгих годах тренировок и сотнях стычек. Щит Актеона, большой и прочный, прикрывал их левый фланг. Меч Александра, описывал смертоносные дуги справа, вспарывая брюшину одной твари, сбивая с ног другую, отрубая когтистую лапу третьей. Не нужно было говорить — их движения были речью. Смещение плеча Актеона означало для Александра смену стойки. Короткий выпад вперёд — сигнал перейти в наступление. Твари отступали. Бесчисленная в начале дня волна разбилась о неистовство двух полубогов. Их количество таяло. Каждый воин в строю, обливаясь потом, с лицом, искаженным гримасой усилия, работал как часть единого организма. Мечи, уже затупившиеся о кости, все еще находили уязвимые места. Щиты, иссеченные царапинами и вмятинами, по-прежнему защищали. Их сильные, закаленные тела горели от усталости, мышцы ныли, но воля, подогреваемая зрелищем отступающего врага, не позволяла сломаться. Ещё немного. Выстоим — и она будет моей. Эта мысль жгла Александра изнутри, как раскалённое железо. Она придавала ударам нечеловеческую резкость, а ногам — неестественную прыть. Он рвался вперёд, опережая даже прикрывавший его щит Актеона, будто бросал вызов самой Судьбе. Он замахивался шире, бил сильнее, подставлялся чаще из жадного, слепого желания ускорить время. Он играл со смертью в наперегонки, и ему казалось, что он вот-вот её обгонит. Воины держались уже десять часов, и конец был близок. Александр уже предвкушал победу. В перерывах между столкновениями, в мгновениях, когда взгляд Актеона загораживал ему атакующую тварь, он видел не окровавленные скалы, а гладкий мрамор балкона. Он чувствовал не липкую кровь на своей коже, а тепло её руки. И тогда, будто в ответ его грезам, на гребне дальнего утеса возникла фигура Эйрены. Ветер приподнимал полы её хитона, а солнце, скользнув из-за туч, на миг окутало её сиянием, словно доспехами. Она подняла руку, как повелительница, а взгляд был прикован к полю боя. Александр почувствовал, как по жилам разлилась новая волна силы — чистой, сконцентрированной воли, посланной через ущелье. Воины вокруг вздохнули глубже, движения стали четкими, а усталость будто отступила на шаг. Эйрена давала им шанс добить врага. Но прежде чем сердце успело взлететь от гордости и надежды, он заметил Актеона. Брат, на миг забыв о тварях, смотрел на утес. И это был не взгляд полководца, видящего подкрепление. Это был немой, полный тоски, взгляд влюблённого. Александр вскипел от ярости. Эта сила, этот свет — всё это было обращено не к нему одному. Его собственная мечта померкла, залитая едким дымом собственнической ревности. Ослеплённый этим, Александр рванулся вперед с удвоенной яростью. Он не видел расстановки сил, не замечал, как Актеон, всё ещё находящийся под впечатлением, сделал резкий шаг назад, чтобы парировать удар слева. Клинок брата, сверкнув на закатном солнце, описал короткую, небрежную дугу. Мерзкий звук разрываемой плоти и ломающегося ребра на мгновение оглушил. По телу прошла острая, жгучая боль, которой не место в теле полубога. Александр осел на колено, захлебнувшись собственным кровавым кашлем. Взгляд, полный немого вопроса, метнулся к брату. Актеон стоял в шаге, его совершенное лицо было каменной маской, но в глазах, всего на миг, мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Слабость накрыла в головой. Александр чувствовал, как божественная сила, та, что затягивала раны и питала мышцы, истекает из него вместе с кровью. Он не исцелялся. С каждым ударом сердца он становился просто смертным человеком, умирающим в грязи. И тогда, сквозь пелену боли и надвигающейся тьмы, он снова видел Эйрену. И ее взгляд, полный ужаса и решимости, был прикован не к битве, а к нему. Она примчалась, быстрее ветра, отбросив все предостережения Актеона, чей крик «Нет!» потонул в общем гуле. Её ладони, излучающие мягкий золотой свет, легли на рану. Сначала было тепло — обжигающее, почти болезненное, как прикосновение к горящему факелу. Потом тепло сменилось воздушным потоком. Он хлынул в него через рану, заполняя пустоту, сшивая разорванную плоть изнутри, вытесняя боль жизнью. Александр чувствовал, как сила наполняет его, поднимает на ноги, заставляет мышцы наливаться тяжестью. Сердце, готовое было остановиться, забилось с новой, звериной силой. Но сквозь это ощущение пробивался ужас. Он видел, как свет в её глазах меркнет, превращаясь из сияния в тусклое мерцание. Видел, как белизна кожи становится почти прозрачной, как проступают синие прожилки у висков. Чувствовал, как её пальцы на его ране слабеют, начинают дрожать. — Остановись… я не могу… — её шёпот был едва слышен. Но остановиться он уже не мог. Тело, испуганное близкой смертью, вцепилось в этот поток мёртвой хваткой. Александр больше не принимал энергию — он высасывал её. Вкус её души был медовым и солёным одновременно, будто нектар, смешанный со слезами. И он понимал это. Осознавал с чудовищной ясностью. Видел, как угасает её взгляд, но не мог разжать челюсти, не мог отпустить. Собственное исцеление ощущалось как самое отвратительное предательство. Когда спазм поглощения наконец отпустил его, он уже сам держал на руках не могучую богиню, а хрупкую, почти невесомую девушку. Её грудь едва поднималась. Её энергия, яркость, жизнь — теперь бушевала в нём. Контраст был невыносим. Он был полон энергии, готовый сокрушить ещё одну армию, а в его руках угасало то, что сделало это возможным. Стыд, ужас и отчаяние сжались в одном горьком коме, вставшем в горле. Слёзы, смешавшиеся с кровью и потом, текли по грязным щекам и капали на её бледное, безмятежное лицо. Он рыдал, беззвучно, сотрясаясь от спазмов, прижимая холодеющее тело к своей груди, посреди скал, усеянных трупами тварей. То, что случилось потом, Александр помнил смутно. Тело двигалось само, ведомое слепым импульсом ярости и невыносимой вины, что требовала искупления в насилии. Каждый взмах меча, каждое раздрезанное чудовище отзывались в нём глухим эхом. Он не сражался — он карал. Себя. Мир. Актеона, который молча, с сосредоточенным лицом, шёл рядом, расчищая фланг, будто ничего не произошло. Щит прикрывал слепую зону. Длинное копье добивало тварь, которую Александр лишь ранил в своём слепом беге. Последнего гиганта, ревущего в предсмертной агонии, они прикончили одновременно: Александр вонзил меч в горло, Актеон — в сердце. Чудовище рухнуло, и вдруг наступила оглушительная тишина. Битва закончилась победой. Александр стоял, опираясь на окровавленный клинок, и смотрел на ущелье, усеянное трупами. Воздух дрожал до звона в ушах. И от этого его тошнило. Победа обернулась привкусом горя, а триумфальный клич, который должен был сорваться с губ тысячей воинов, застрял в его горле. Он выиграл сражение, но проиграл всё. Он обернулся, чтобы найти её тело среди камней, но взгляд встретился со взглядом Актеона. Брат стоял в нескольких шагах, вытирая клинок о плащ. Лицо было бесстрастным, но глаза, холодные и пустые, смотрели на Александра не как на соратника, а как на последнюю, самую большую проблему этого дня.

***

Зал Совета на Олимпе был гомона и шепота. Отблески от чаш с нектаром дрожали на стенах, словно последние искры костра. В воздухе витал запах амброзии и винограда. На возвышении восседали боги. Их сияние, когда-то ослепительное, теперь было тусклым, будто покрытым дымкой. Они были слабы. Жертвоприношения скуднели, вера людей угасала, и сила Олимпийцев таяла, как снег под солнцем. Именно эта слабость и делала их жестокими. Эйрена стояла в центре зала, не выражая ни страха, ни напряжения. Внутри всё ещё чувствовалась ломота, как после тяжёлой болезни. Чудом она перенесла битву и почти восстановилась — плоть затянулась, в жилах снова текла сила. Она была похожа на прекрасную вазу, склеенную из осколков: форма цела, но при первом же ударе рассыплется снова. Справа от нее стоял притихший Александр. Его взгляд, обычно пылающий, теперь был прикован к мраморному полу. Но она чувствовала его тихую ярость. После боя, он почти не отходил от ее ложа. Пальцы, грубые и исцарапанные, с неловкой бережностью сжимали её безвольную кисть. И в редкие минуты, когда она могла говорить, он склонялся к её уху. Его шёпот был хриплым, надтреснутым от усталости и вины: «Я не позволю им тебя забрать... Прости...» Он знал чем обернётся его выходка — поглощение её сил на глазах у всех. Он предвидел этот суд. И теперь его тишина была не покорностью, а сосредоточением перед бурей, которая уже не могла изменить их судьбу. Слева, на почтительном расстоянии, стоял Актеон. Прямая спина, уверенное лицо — он выглядел так, будто знал приговор ещё до оглашения. Только мышца на его скуле слабо подрагивала. Эйрена впомнила, как он пришел к ней вчера вечером. Темнота уже накрыла лагерь, а она лежала, почти не чувствуя собственного тела. Она не могла повернуть головы, но узнала его по энергетике, что вибрировала в воздухе: сгусток сдержанной ярости, боли и чего-то ещё, глубоко спрятанного, от чего сжималось её и без того слабое сердце. Актеон не сказал ни слова, не коснулся. Просто стоял в темноте у ложа и она слышала лишь его прерывистое дыхание. Потом — едва уловимый, сорвавшийся звук, похожий на всхлип, который он тут же подавил. А теперь стоял здесь так, будто этого не было вовсе. С трона плавно поднялась Афина — богиня мудрости в сияющих доспехах. Взгляд серых глаз был лишён былой ясности. Теперь в нём читалась безмерная усталость и расчёт. — Победа одержана, — высокий голос разрезал тишину. — Но цена её неприемлема. Порядок, за который мы сражаемся, оказался под угрозой не от тварей из Тартара, а от вас. От вашей слепой, смертной страсти. Эйрена почувствовала, как сжимается сердце. Она отвернулась, заметила на другом троне свою мать. Богиня Победы сидела, потупив взгляд. Светлая накидка скрывала дрожь в плечах, но Эйрена видела, как по щеке скатывается единственная слеза. Она плакала тихо, не в силах защитить собственное дитя. Титул оказался бессилен перед жестоким решением Совета. — Александр, сын Ареса, — продолжила Афина, и её взгляд скользнул по могучему, но теперь сломленному воину. — Твоя ярость обратилась против основ мироздания. Ты впитал жизнь, чтобы убивать. Сам бог войны Арес, сидевший в тени, лишь хрипло выдохнул. Спорить было бесполезно. Он и сам понимал, что его сын отличен от остальных божеств и в будущем способен принести проблем. — Эйрена, дочь Ники, — голос Афины слегка смягчился. — Ты, рожденная нести порядок и торжество, отдала свою суть хаосу любви. Ослабила себя добровольно, поставив одного выше всех. Ты предала своё предназначение. Рядом с ней Александр напрягся. До этого момента он стоял, подавленный тяжестью вины, но теперь, подобно зверю, почуявшему угрозу своей паре, он выпрямился. — Её вины нет. Пусть кара падёт на меня. В этой просьбе не было дерзости. Было отчаянное, последнее понимание: он может принять любую пытку, но не её забвение. Афина медленно перевела на него взгляд, и в глазах, нпконец, что-то дрогнуло. — В этом и есть ваша общая вина, сын Ареса. Ваши судьбы сплелись так, что рана одного стала слабостью другого. Наказать одного, не задев второго, невозможно. Вы — единая угроза. И приговор будет единым. Ненадолго она замолчала, и воздух в зале стал густым, как смола. — Вы будете изгнаны. Бессмертие останется с вами как проклятие. Но память, знание о том, кто вы и что связывало вас, будет изъято. Вы будете скитаться среди смертных, век за веком, с каждым годом теряя ещё часть своей сути, пока от неё не останется лишь тень и необъяснимая тоска. Приговор повис в воздухе, совершенный в своей жестокости. Отчаяние, бесплодное и бездонное, охватило Александра — он хотел быть её щитом, а стал причиной вечной муки. Затем Афина обратилась к Актеону, и в её тоне появилась иная, стратегическая нота. — Твоё сердце отравлено не любовью, а ревностью, и это делает тебя непредсказуемым. Ты также будешь изгнан. Но… — взгляд стал пристальным, — сила Олимпа тает. Печать на Тартаре не вечна. Если тьма вернётся, а защищать мир будет некому, твой долг — пробудить армию и возглавить её. Поэтому ты сохранишь память — о войне, о долге, о тактике. Но всё, что связано с ними, — будет стёрто. Чувства не должны затмить рассудок. Прежде чем Афина подняла руку для свершения воли Совета, Александр повернулся к Эйрене. В его глазах не было страха перед забвением — только обречённая нежность. Пока нити Леты медленно плыли к ним, он сделал последний шаг, преодолевая невидимую силу, сковывавшую их. Обхватил её лицо руками, притягивая к себе. — Заберут память, — прошептал он так, что слышала только она. — Но не чувства. Мы найдем дорогу обратно. И прежде чем свет Леты коснулся их кожи, он прижался губами к её лбу. Это была печать. Клятва, выжженная в самой плоти, метка, которую не смыть. В этом прикосновении была вся их история — страсть, боль, украденная сила и та любовь, что казалась сильнее богов. Актеон, наблюдая за этим, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его собственная кара — помнить всё, кроме нее, — внезапно показалась ему самой изощрённой пыткой. Он будет вечно знать, что что-то утратил, но никогда не вспомнит, как это выглядело. Серебристый свет накрыл их, как волна. Эйрена чувствовала, как воспоминания отрываются, как уносится прочь тепло его рук на её коже, звук его голоса, боль потерь и восторг побед. Но в самой глубине существа, оставалось жгучее, нестерпимое пятно — призрачное эхо его любви. Афина наблюдала с безразличным лицом, но в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление, быстро подавленное долгом. Ника прикрыла лицо руками, её рыдания стали громче. Арес громко выругался, отпивая нектар. Когда свет рассеялся, в центре зала стояли трое чужих друг другу существ с пустыми глазами. Александр больше не смотрел на Эйрену с обожанием. Актеон не чувствовал в груди сжимающей зависти. Они просто ждали, пока их отведут к вратам изгнания. Но в самой глубине души Эйрены, уже забывшей своё имя, осталось смутное ощущение: где-то в мире существует боль, равная её собственной.

***

Сознание вернулось не вспышкой, а резким, болезненным рывком, будто душу втолкнули обратно в тело против её воли. Эйрена… Райна резко села на койке, сорвав с руки датчики. Монитор завизжал пронзительным звуком. В ушах стоял гул — отзвук олимпийского грома и ледяных слов приговора. Дверь распахнулась, в палату ворвалась Мария с перекошенным от тревоги лицом. — Райна! Что ты делаешь? Тебе нельзя… — Тише, доктор, — голос Райны прозвучал с низким, властным тембром. Она соскользнула с койки, не обращая внимания на слабость в ногах. Взгляд, острый и ясный, как никогда, приковался к лицу Марии. — Передай своему канцлеру привет от Второй. Он поймёт. Не дожидаясь ответа, она рванула к выходу, на ходу накидывая чей-то забытый китель поверх больничной одежды. Ноги сами несли по знакомым коридорам, мимо ошеломлённых новобранцев, в сторону гула, который уже стихал — туда, где была Стена. На улице царила непривычная тишина. Дым ещё стелился по бетону, пахло гарью и кровью, но последние твари были добиты. Измождённые военные, собирали раненых. И в центре этого хаоса, прислонившись к парапету, стоял Ксандр. Он курил, глядя вдаль, на опустевшее поле боя. Райна бежала к нему навстречу, пытаясь сдерживать сбитое дыхание. На её лице не было страха, только та самая решимость, что он видел когда-то в другом мире, на утёсе. — Рейн! Ты совсем охренела? Как ты сюда… Он не договорил. Отбросив сигарету, он большими шагами пошёл к ней, не скрывая раздражения в каждом движении. Девушка остановилась, недоуменно глядя на него. — Я тебя спрашиваю, что ты здесь забыла? Ты должна быть в медблоке! Он схватил её за руку выше локтя, нарочито грубо, будто собираясь тащить силой. — Всё, идём. Я уже устал таскать тебя с того света. Но его хватка не была жёсткой. Он резко развернулся и, не выпуская её руки, почти потащил за собой, но не в сторону выхода, а за ближайший бетонный выступ, укрытие от чужих глаз. Едва они оказались в тени, в относительной тишине, где был только звук их сердец, он прижал её спиной к холодной стене. Притворное раздражение испарилось, сорвавшись в прерывистом, сдавленном выдохе. Всё напряжение, вся ярость дня вдруг обратились внутрь, обнажив то, что он так тщательно скрывал. Он смотрел на неё — на её разгорячённое лицо, на взгляд, в котором читалась не его знакомая дерзкая Райна, а кто-то другой, но безмерно дорогой. Его руки, ещё пахнущие порохом, табаком и кровью, поднялись и обхватили её голову — нежно, почти с робостью, как берут что-то хрупкое и бесценное. Он не сказал ни слова. Просто склонился, и его губы, шершавые и потрескавшиеся, коснулись её лба. Сделал глубокий, дрожащий вдох, будто он вбирал в себя сам её дух, пытаясь удостовериться, что она здесь, что она жива, что она его. В этом касании был весь накопленный за века ужас потери, всё отчаяние и вся та невыносимая нежность, для которой у него не находилось слов. Он замер так на мгновение, его дыхание обжигало кожу. Губы, всё так же трепетно, сползли вниз, коснулись век, стирая непрошенную слезу. Коснулись висков, где пульсировала кровь. И лишь затем, когда его собственное тело задрожало от сдерживаемой бури чувств, он нашёл её губы. Этот поцелуй уже не был тихим. Он был воплем без звука. В нём была обида на судьбу, на войну, на себя самого. Была жажда человека, нашедшего источник жизни в пустыне. И сквозь всё это пробивалась щемящая, всепоглощающая тоска, которая ломала любую защиту. Он целовал её так, будто пытался впечататься в нее навсегда, чтобы уже никто и ничто не могло их разъединить. Руки скользнули с её щёк на шею, большие пальцы легли на биение пульса под челюстью. Тело прижалось к ней всей своей тяжестью, и она чувствовала его мелкую, непрекращающуюся дрожь. Он цеплялся за неё, как утопающий, а его губы, его дыхание, каждый сдавленный стон были единственным якорем в море хаоса. Когда он наконец оторвался, чтобы вдохнуть воздух, их лбы и носы всё ещё соприкасались. Дыхание было горячим и прерывистым. — Эйрена… — прошептал он хрипло. — А ведь говорил, что найду... Пальцы вновь вцепились в её волосы, притягивая её лоб к своим губам ещё раз — коротко, почти судорожно. Её руки поднялись и обхватили его лицо, заставив встретиться взглядом. — Это я нашла тебя, — прошептала она. — Александр.