V

Просторный кабинет канцлера был залит ярким светом. Солнечные лучи резали глаза, отражались в полированной черноте стеклянного стола, начисто лишенного бумаг. За панорамными окнами, разрезая горизонт, поднимались строгие силуэты небоскребов Ковчега. Октавиан стоял у стекла, сжимая сложенные за спиной кулаки, пока не побелели костяшки. Дверь отворилась без стука — лишь щелчок замка. По комнате эхом прокатилось размеренное цоканье каблуков. — Канцлер. Готов отчёт от Марии Шу. — Голос секретаря Даяны раздался ровно в трёх шагах от его спины. Она положила тонкий планшет на край стола, не дожидаясь реакции. Октавиан не повернулся. Каждый мускул его спины, плеч натянулся, словно струна. — Резюмируй. — Рядовая Райна Рейн пришла в сознание. Жизненные показатели стабилизировались. Доктор Шу отмечает... необычную психическую активность. Пациентка передала сообщение. — Какое? — Дословно: "Передай своему канцлеру привет от Второй". Воздух вырвался из лёгких Октавиана резким, сдавленным звуком. Он наконец оторвался от окна, медленно развернулся. Впервые был так рад маске, скрывающей выражение лица. — Вторая, — повторил он едва слышно. Наконец-то, Руно сработало. Он заказал его изготовление, чтобы пробудить армию, ведь смертные с искрой богов — последний шанс человечества. Лишь они могли выстоять перед тварями, вышедшими из Тартара, что нынче назывались Коллосами. Но оно будило не только их. Оно пробудило и его самого. Возвращало обрывки, которые он веками хоронил под пластами долга, стратегий и холодных расчетов. Обрывки с её лицом. С образом Эйрены на балконе — та стояла в золотом венце, а воздух вокруг был пропитан запахом лимона и её несгибаемым упрямством. "Моё сердце уже сделало выбор" Но этот выбор был не в его пользу. Никогда. — Канцлер? — Даяна стояла неподвижно, но в глазах читалось смятение. Октавиан машинально прошёлся взглядом по отчёту на планшете. Цифры, графики, заключение Марии: "...проявляет признаки пробуждения генетической памяти...Ксандр ван Хейс также…" Ксандр... Старая злость кольнула под рёбрами. Именно Октавиан вернул Эйрену. Вытащил из безликой массы граждан, почувствовав ту самую, едва уловимую искру под грудой человеческих страстей. Вернул — и тут же, как тень, как проклятие, возник Ксандр Ван Хейс. С его сарказмом, взбалмошностью и жаждой неприятностей. Это несомненно был сын Ареса. Снова послышался их приговор. Ему оставили возможность помнить всё: тактику, долг, имена каждого павшего воина за три тысячи лет. И стерли только главное. Её смех, тепло её руки, которую он так и не осмелился взять. "Привет от Второй" А ведь она находила его веками. Воплощение за воплощением. Она просыпалась без памяти, с одной лишь слепой яростью и смутным знанием, что он — причина её боли. И каждый раз приходила, то образе мятежницы, то диссидентки. В шестнадцатом веке Эйрена чуть не сожгла его библиотеку в Праге. В двадцатом — сорвала подписание договора, который мог предотвратить Мировую войну. Она всегда была рядом. Злилась. Мешала. Пыталась отомстить за то, чего не помнила. А потом — исчезала. Не умирая, но растворяясь, как мираж. Проклятие Афины работало безотказно: её жизнь обрывалась и начиналась заново, с чистого листа, снова и снова бросая её в мир с пустотой в душе и ненавистью к нему в сердце. И Актеон... каждый раз наблюдал. Мучился от грез о ней, хватался за осколки ощущений и воспоминаний, хоронил надежду глубже. Потому что нет ничего важнее долга — защиты тех, кто даже не подозревает, что сын богов, которых они забыли, до сих пор воюет за их право на жизнь. Но почему тогда сейчас... так досадно? Боль была острой, физической. Будто старый шрам, вдруг воспалился, напомнив о себе. Он вспомнил тот взгляд — полный немого вопроса и предательства, прежде чем тьма накрыла Александра. Помнил и свою руку, державшую меч. Миг, когда ревность, чёрная и всепоглощающая, оказалась сильнее братства, сильнее долга. И теперь они снова вместе. А он стоит здесь, в своем просторном кабинете, с разрывающимся сердцем и кипой обязанностей. — Канцлер, — голос секретаря вернул его в кабинет. — Протокол требует вашей реакции на инцидент. Доктор Шу рекомендует изолировать рядовую Рейн для наблюдения. А капитан ван Хейса... — Достаточно. Октавиан перевёл дыхание. Секунда — и тон голоса снова стал непроницаемым, холодным. — Отправь в нулевой отдел распоряжение. После стычки с Сатирами и ввиду тяжёлых потерь... Я лично посещу подразделение для оценки состояния бойцов и вручения наград. Завтра в десять утра. Даяна кивнула, пальцы уже скользили по планшету, внося запись в график. — Будет сделано. Эскорт? — Минимальный. Это визит поддержки, а не инспекция. Он замолчал, взгляд упал на стеклянную поверхность стола, в которой тускло отражалась непроницаемая маска. Когда дверь за секретарем закрылась, Октавиан подошёл к сейфу, встроенному в стену. Внутри лежал небольшой керамический осколок, возрастом в тысячелетия. Край чаши, украшенный почти стертым узором — оливковой ветвью. Он взял его в ладонь. Холодная глазурь защипала кожу. Это было последнее напоминание о мире, где он был королем. Где у него была соправительца, которая смотрела на него не с ненавистью, а с доверием. Сжал осколок так, что края поцарапали ладонь. Завтра он увидит её — ту самую Эйрену, которая теперь, наконец, помнит. И ему предстояло сделать выбор: говорить с ней как канцлер с солдатом? Или как Актеон... с девушкой, которую он предал, которую сам обрек на вечные скитания?

***

Казарма тонула в лунном свете. Райна лежала на спине, уставившись в потолок, где треснутая плитка складывалась в причудливый узор. Внутри все скрутилось в тугой узел. Память возвращалась волнами. Не было ярких картин, имён, дат, но зато вернулась тоска, жгучая обида на мир и богов. Сквозь старые раны пробивался один четкий образ: глубокие карие глаза и его шепот. "А ведь говорил, что найду..." Отныне этом мире лжи, бетона и уставов существовала одна неоспоримая, животрепещущая правда — эта связь. И она её узнала. Кожей, костями, каждой клеткой, которая отозвалась на его прикосновения. Дверь скрипнула. Райна не пошевелилась, лишь скользнула взглядом в сторону. В проёме стоял Макс. В руках привычно дымились два термоса с чаем. — Живая? — спросил он шепотом, подходя ближе. — Пока не решила. Макс поставил один термос на тумбу у ее койки, открутил крышку своего и присел на соседнюю кровать. Он выглядел уставшим, но собранным. На нём всё ещё была потрёпанная полевая форма. — Ты опять всех перепугала. Побег из-под капельницы — это уже даже для тебя круто. — Он усмехнулся. — Капитан ван Хейс передал через меня, чтобы утром после разминки зашла к нему за взысканием. — Спасибо, что предупредил. — Райна коротко хмыкнула. Макс внимательно посмотрел на неё, оценивил бледность кожи, синеву под глазами. — Ты похожа на призрака, Рейн. — Он сделал глоток, поморщился от крепости напитка. — Может, всё-таки попросить у Шу успокоительные еще раз? Кажется, они тебе помогали. — Спасибо, Макс. Но нет... они теперь не помогут. Он молча кивнул, не стал настаивать. Просто сидел рядом, создавая своим присутствием островок тихой, не требующей ничего нормальности. Рассказал о последствиях боя, о том, как чинят Стену, о новых слухах про Сатиров. Его голос был якорем в бушующем море новых чувств. Райна слушала, сжимая в ладонях тёплый термос. И в этой простоте, в этой человеческой заботе, которая не требовала быть богиней или солдатом, а просто быть собой — растерянной, уставшей, сломанной — что-то в ней оттаяло. Макс говорил всё тише, слова начали путаться. Голова склонилась набок, оперлась о металлическую спинку койки. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным. Он заснул сидя, отдавшись усталости после стычки. Райна смотрела на него, улыбаясь. Макс защищал её от сплетен, приносил чай, верил в неё просто как в человека. И за это хотелось его отблагодарить. Она осторожно соскользнула с койки, подошла к нему. Убедилась, что никто не смотрит, подчинилась древнему, только что пробудившемуся инстинкту. Положила ладонь ему на лоб — внутри, в ответ на это простое прикосновение, отозвалась та самая сила. Чистая, светлая энергия перетекала в другое тело. Макс во сне вздохнул глубже, расслабился еще больше, и даже тень усталости с его лица словно стерлась. Он выглядел совершенно здоровым. Райна убрала руку, ошеломленная и немного напуганная содеянным. Вернулась на свою койку, накрылась одеялом и закрыла глаза.

***

Кабинет пах свежей древесиной и слабым, въедливым запахом гари, который, казалось, навсегда впитался в обои. Прошлый массивный стол, прожженный до углей, исчез. На его месте стоял новый — темный и безликий. Ксандр сидел за ним, откинувшись на стуле. Впервые за многие недели не хотелось курить. Руно, вколотое Марией, сделало своё дело, но облегчение пришло не от него. Оно пришло позже, на Стене, в моменты между вспышками выстрелов и ревом Сатиров. Пришло вместе с воспоминаниями о рождении и предназначении. Пальцы нашли на столе единственный предмет, уцелевший в пожаре. Небольшую рамку со слегка расплавленным уголком. Внутри — фото курсантки Рейн с первого дня в отряде. Она смотрела в объектив с вызовом, который раньше лишь бесил его. Он почти убил её дважды. Сначала в древнем ущелье, впитав ее жизнь. Потом здесь, у бетонных стен, напился злобой. Он, который мнил себя её тюремщиком и владельцем, на деле оказался паразитом. Теперь этот взгляд на фото вызывал не злость, а стыд. Глухой, горький, разъедающий изнутри. Стыд за каждый удар по ее самолюбию, каждую манипуляцию и принуждение, за каждую шутку, выплюную ей в лицо, за удовольствие от её унижения. И — парадоксально — радость. Потому что она жива. Потому что она, очнувшись, первым делом прибежала к нему через весь лагерь, отбросив все обиды этой жизни. Потому что она, проклятая богиня и дерзкая солдатка, выбрала вернуться к нему. Он провел большим пальцем по закопчённому стеклу, стирая пыль. Завтра она войдёт в этот кабинет. И он должен будет назначить взыскание за самовольство. Старый Ксандр вынес бы ей мозг, назначил тройную норму нарядов и наслаждался бы её обидой. Но Александр... больше не знал, кто он в этом новом мире. Но знал, что прежние игры кончились. Кончились в ту секунду, когда он, рыдая, держал на руках её холодеющее тело среди скал. Больше он не может быть ее мучителем. Но сможет ли быть защитником, партнёром, человеком достойным этой девушки? Ксандр поставил рамку прямо перед собой. Впервые за долгое время в его кабинете было тихо. Не было навязчивых мыслей о боли, о таблетках, о необходимости что-то сломать. Была только усталость после боя и тяжёлая, но чистая решимость. Я обязательно снова буду с ней. Он погасил свет и вышел, оставив дверь приоткрытой.

***

Плац встретил слепящим утренним солнцем и неестественной, гулкой тишиной. Вместо привычного хаоса разминки — мертвая стойка. Бойцы застыли, как статуи: выбритые, выглаженные, без единой складки на форме. Райна заняла своё место в строю, ощущая, как грубый шов нового кителя впивается в плечо. Все планы — встреча с Ксандром, невысказанные слова, попытка хоть как-то осознать их положение — рухнули в одно мгновение. Теперь оставалось лишь стать частью декорации, безмолвным винтиком в машине власти. Ксандр стоял вполоборота к строю в парадном мундире. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по шеренгам, на миг задержался на ней. На губах дрогнула та самая, едва уловимая усмешка. Райна потупила взор, чувствуя, как предательский жар заливает шею и щёки, выдавая её с головой. К плацу, разрывая тишину гулом моторов, подкатил кортеж из матово-чёрных хаммеров. Из потока безликой охраны и тщательно отобранных помощников возник он. Канцлер Октавиан в безупречном, отутюженном мундире и с белой маской на лице. Он двигался с нарочитой неторопливостью, сопровождаемый на полшага сзади Карвером и офицерами. Канцлер остановился по центру плаца, начиная свою речь. Голос лился ровно и монотонно. Он говорил о долге, жертвах, принесенных у подножия Стены. О хрупком единстве Ковчега перед лицом врагов. Слова были выверенными, безупречными и до тошноты пустыми. Райна почти не слышала их — в ушах стучала собственная кровь. Её взгляд, будто против воли, сам поднялся и врезался в узкие, тёмные прорези маски. И в этот миг время остановилось, потеряв всякий смысл. Речь канцлера слишком скоро завешилась, оставив в воздухе привкус недосказанности. В гуле оваций его голос прозвучал намного громче: — Рядовая Рейн. Выйти из строя. Её тело среагировало раньше сознания — ноги понесли сами. Со стороны, для солдат, это наверняка выглядело как высочайшая честь. Но тугой узел внутри, шептал иное. Райна прошла сквозь строй, чувствуя на спине пристальный взгляд Ксандра. Октавиан одним скупым жестом отпустил Карвера и мотнул головой в сторону своего бронированного хаммера. Свернул к пространству между двумя черными машинами, скрывая их от любопытных глаз. Райна остановилась в двух шагах, держа спину прямо. Он обернулся, снял маску — лицо под ней было старше, чем в воспоминаниях. В серых глазах не было ни капли официальной вежливости. Только легкая нервозность и предвкушение. — Ты могла бы выбрать более осторожный способ напомнить о себе. — Оно вырвалось само. Ты и сам это понял. — Понял, — в слове прозвучала горькая ирония. Он кивнул в сторону плаца. — Ты нашла его быстрее, чем когда-либо. Это всегда был ваш излюбленный танец, не так ли? Вспыхнуть, сжечь всё вокруг и оставить мне разгребать последствия. — Я не помню танцев, Актеон. Да и кто из нас вспыхнул, а кто страдает от последствий? Я ведь помню ущелье и твой меч, который “случайно” оказался в боку Александра. Её слова висели в воздухе между ними, острые и неоспоримые. Он не стал отрицать. Лишь немного опустил плечи, будто груз, который он нёс тысячелетия, на миг стал невыносимым. — А я помню каждую секунду после этого, — его голос опустился до шёпота. — Каждую твою новую личность в этом мире. Каждую твою попытку всё сломать, чтобы докричаться. И каждое твое исчезновение. Сотни лет я наблюдал этот цикл. И сотни лет хоронил надежду, что когда-нибудь он прервется. В его словах была такая голая, неприкрытая усталость, от которой у Райны сжалось сердце. Ненависть отступила, уступив место горькому пониманию. Он тоже был узником. Узником своего долга и своей вины. — Руно, — выдохнула она. — Ты приказал его вывести. — Я пытаюсь спасти то, что ещё можно спасти. — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь они стояли так близко, что она видела мельчайшие морщинки вокруг его глаз. — Твари ломятся через печати Тартара, которые мы с тобой когда-то помогали ставить. Мир снова на краю, Эйрена. Но на этот раз богов нет. Есть только я и армия смертных, которые даже не преставляют, с чем воюют. Мне нужна твоя сила, чтобы все исправить. — Ты хочешь запереть меня в своей башне? — Я хочу дать тебе инструменты, чтобы ты стала тем, кем рождена — королевой. — Его взгляд на миг метнулся в сторону плаца. Райна стиснула зубы. Будто наяву она почувствовала тяжесть короны, привкус решений, от которых зависели судьбы, холодную ясность полководца перед битвой. А за этим древнюю, как сам мир, обязанность защищать. Это был инстикт, подаренный матерью. — В Центральном округе есть архивы, — продолжил он, видя её замешательство. — Карты печатей, которые мы с тобой накладывал и все, что известно о первых битвах. На этот раз мы не просто залатаем дыру в Тартаре, а запечатаем её навсегда. Твоя сила, помноженная на знание — это шанс на победу. Райна молчала, но её молчание было уже иным. Не растерянным, а взвешивающим. Она смотрела на него — на этого человека, который предал её, который сторожил её веками, который теперь предлагал ключи от её же собственной тюрьмы. — А если я откажусь? Октавиан смотрел на неё несколько секунд. В глазах бушевала борьба между правителем и человеком. — Тогда я прикажу. Потому что на кону судьба миллионов тех, кто живет за этими стенами. Их жизни важнее наших чувств, Эйрена. Ты знаешь это и всегда это знала. — Он протянул руку, открыл дверь авто. — Ты должна пойти со мной. Его слова попали в цель. Они коснулись чего-то настоящего, что начало пульсировать под кожей. Он был прав. Всё её нутро, просыпаясь, кричало не о мести и не о любви, а об ответственности. О пустоте, которую оставляла невыполненная миссия. О тварях, которых она когда-то помогала заточить. Она бросила последний взгляд через плечо, туда, где в ослепительном свете плаца стоял третий правитель по праву рождения. Александр. Её ярость и её слабость. Её любовь и её погибель. — Ты прав. И она шагнула в сторону открытой двери, мимо его вытянутой руки. Села в глубь салона, отвернулась к окну. Октавиан задержался на секунду, смотря на её профиль. В обычно бесстрастных глазах, на миг, абсолютно явственно, вспыхнула и погасла та самая, древняя и безнадежная тоска. Он снова надел маску и кивнул водителю.

***

Ксандр видел только силуэты за тонированным стеклом. В ушах стоял оглушительный гул. Он жадно ловил их движения, наклоны голов и наблюдал как она шагнула в машину сама. Что он сказал ей? Яд ревности, холодный и острый, вонзился под рёбра. Что мог предложить Актеон? Долг и власть, которые всегда были для нее пустым звуком? Машины скрылись за воротами. Плац замер в неестественной тишине, будто и сам затаил дыхание от случившегося. А Ксандр всё стоял, впившись взглядом в пустое место, где только что была она. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, но тело не двигалось, скованное уставом, званием, этой проклятой формой, которая вдруг стала тесной. У него не было власти. Ни здесь, на этом плацу, где он командовал строем. Ни над ней. Ни над ситуацией. Он был просто капитаном, чью рядовую по приказу канцлера увезли на беседу. Никаких прав протестовать или рваться в погоню. Осознание обрушилось со всей силой, унизительной и горькой. Он опустился с вершины полубога, наследника Ареса и правителя — до положения простака, который может только смотреть, как у него на глазах забирают самое ценное. Жар бешенства сменился тошнотворной пустотой. Горло сжал спазм. Он резко, почти машинально, выкрикнул команду, которую ждали сотни замерших солдат: — Рота, разойдись! Голос сорвался, прозвучал хрипло. Капитан не стал ждать, пока строй распустится. Развернулся на пятках и большими, резкими шагами пошел прочь, к зданию штаба.

***

Комната Райны в Центральном округе была совершенной клеткой. Большая, светлая, с панорамным окном, выходящим на шпили небоскребов Ковчега. Всё здесь было продуманным до мелочей, достойным королевы. Белые лилии в хрустальной вазе стояли на столике у окна, и их удушливый аромат заполнял пространство, смешиваясь с запахом лекарств. Девушка стояла, перебирая в руках нежные лепестки, и смотрела вдаль. Уже прошло семь дней. Семь дней, проведённых в тоске по бетонным стенам казармы, отмеренных тиканьем настенных часов и визитами врачей. Они приходили, делали анализы, записывали показания. И исчезали, оставляя наедине с бурей внутри. Руно входило в кровь, обжигая, и каждый укол открывал в памяти новую дверь. Тяжесть лука в руке, запах оливковой рощи после дождя, и снова лицо. Не искаженное шрамом и ненавистью, а озаренное беспечной, дерзкой улыбкой Александра, наследника Ареса, перед которым трепетала вся Эллада. А потом буря утихала, оставляя после себя тихую, едкую горечь. Дверь открылась без стука. Канцлер появлялся каждый день, ровно в одно и то же время. — Как самочувствие? — Голос был ровным, вежливым. — Как у лабораторной мыши после удачной серии опытов, — отрезала Райна, не отрывая взгляда от города за стеклом. — Показатели стабилизируются. Скорость возвращения воспоминаний превысила расчётную. Ты крепче, чем я предполагал. — И что теперь? — Она наконец повернулась к нему. — Уже решил когда именно отправишь меня в бой? — Ты не будешь на передовой, — поправил он. — Ты лишь дашь солдатам волю к победе. Ту самую, что когда-то заставляла нас выстаивать против целых полчищ. Он подошёл. Его пальцы, взявшие за руку, оказались на удивление теплыми. — Ты думаешь о нём. Это был не вопрос. Райна сжала губы, чувствуя, как предательский жар поднимается к щекам. — Он ищет тебя… Давит на Карвера, строит теории, метается по лабораториям. — И что ты сделаешь, когда он найдёт? — Это зависит от тебя. От того, какую сторону ты выберешь. Сторону хаоса и слепой страсти, которая уже однажды погубила нас? Или сторону порядка, который может спасти то, что осталось от этого мира? Райна подошла к окну. Где-то там, в лабиринте серых улиц и казарм, он искал её. Тот самый человек, который умел быть невыносимо жестоким и безумно нежным. Который украл её силу и потом целовал окровавленные ладони. Который был её самой большой ошибкой и единственным смыслом. Райна прижалась лбом к стеклу, тихо всхлипнула. Канцлер лишь хмыкнул и ушел, не дожидаясь ответа. Спасти людей… Принять свою роль, силу, эту новую власть. Стать тем, чем она и была рождена — воплощением победы и порядка. Исправить ошибку прошлого, наконец выполнив своё предназначение. Это был путь долга. Путь, на котором не было места Александру с его всепоглощающим пламенем. Или сбежать? Вырваться отсюда, найти его. Попытаться склеить осколки двух жизней. Рискнуть всем ради шанса на что-то настоящее в этом искалеченном мире. Но что они будут делать? Он больше не правитель, не полководец. Она — не его богиня. Они будут просто двумя скитальцами с памятью о величии, вечно оглядывающимися через плечо. Игрушками в руках той самой власти, от которой сбежали. За стеклом, вдалеке, мерцали огни. И ей чудилось, что сквозь гул города она слышит отзвук знакомого, язвительного голоса, зовущего её по имени с дерзкой нежностью, в которой таилась вся суть их общей, проклятой истории.

***

Райна лежала без сна, слушая, как тиканье часов сливается с шумом крови в висках. Сквозь кожу она почти ощущала, как Руно перекраивает её изнутри, вправляя на место забытую мощь. Щелчок замка был тише падения пера, но для её слуха, он прозвучал как выстрел. Сердце рванулось в горло, забилось с новой силой. Тело вскочило в кровати само, ещё до того, как сознание успело обработать угрозу. Тень оторвалась от мрака в углу, материализовавшись в центре комнаты. Перед ней стоял Ксандр в черной, облегающей тактической форме. Воздух вырвался из её лёгких резким, свистящим звуком. Ладонь инстинктивно прижалась к грудной клетке, будто пытаясь удержать сердце, готовое проломить рёбра. — Как ты пробрался?! Он стоял неподвижно, давая ей прийти в себя. Свет из окна упал на его лицо, выхватывая резкие черты, тени под глазами. Он казался измождённым, но собранным до жути. В его взгляде не было прежней язвительной насмешки. — По воздуховодам. — Его голос был хриплым от напряжения. — Думал, тут будет сложнее. — Тебя… тебя расстреляют на месте, — выдавила она, наконец обретая связность речи. — Мне за последние дни столько Руна вкололи, что я бессмертнее брата. — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Собирайся. У нас мало времени. Внизу ждёт транспорт. — Бежать? — она прошипела, и в голосе прорвался страх. — Бежать, чтобы что, Александр? — Жить. — В его тоне впервые появилось отчаяние. — Не выживать по уставу, не быть марионетками в его спектаклях, а жить вместе. Он подошёл ещё ближе, и теперь она видела темные круги под глазами, пересохшие губы. — Я всё помню, Эйрена. И прошлое, и всю ту боль, которую я причинил тебе здесь. Каждую гадость, каждый унизительный приказ. — Он сглотнул. — Я… я не знал. Я просто… твоя ненависть была единственным, что меня грело. Его признание ударило её сильнее, чем крик. В нём не было оправданий. Была только голая, неприкрытая правда, от которой перехватило дыхание. Он опустился на колени перед кроватью. Руки сжали край матраса до скрипа под пальцами. — Я не прошу забыть. Я прошу шанса искупить каждый день этой жизни. Райна смотрела на его согнутую спину, на втянутую в плечи голову. Перед ней был не капитан ван Хейс. И не наследник Ареса. Это был просто человек, разбитый собственными демонами и тысячелетним проклятием. — Актеон предлагает мне стать щитом для его армии, — прошептала она. — Исполнить свое предназначение и спасти мир. — А кто спасёт нас? Ты для него — оружие. — Для тебя я что? — Райна спустила ноги с кровати, оказалась так близко, что чувствовала тепло его дыхания. — Всё, — выдохнул он. — Ты моё проклятие, моё спасение, мой единственный грех, в котором я не раскаиваюсь. Ты — моя война, в которой я хочу проиграть. Он поднял руку, медленно, будто боясь спугнуть. Шершавые, исцарапанные пальцы коснулись её щеки, провели по скуле. Прикосновение было таким неуверенным, что слезы выступили на глазах против воли. И в этот миг все доводы рассудка, весь страх перед будущим рухнули под тяжестью одного этого прикосновения. Под тяжестью правды, которая была страшнее и сильнее любого долга. Она не ответила. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к его губам. В них был голод, равный её собственному. Поцелуй стал его помилованием. Райна вцепилась пальцами в его волосы, ощутила на языке знакомый, горьковатый вкус — его отчаяния и её прощения. Он издал сдавленный звук, будто сорвался с цепи, и его руки охватили её, прижали так близко, что дыхание сперло. Он поднялся к ней на кровать, разместился между ног, снова припадая к губам. Движения стали смелее, раскованнее. Руки скользнули под тонкую ткань ночной рубашки, ладони легли на спину, двинулись вверх, к лопаткам. Каждый сантиметр кожи запылал, когда его пальцы прочертили путь вдоль позвоночника. Ксандр оторвался от её губ, дыхание было горячим, прерывистым. Осторожно, не отрывая глаз от её, он взял обеими руками подол ночной рубашки. Поднял вверх с тягучей медлительностью, давая ей время принять решение. Райна приподняла руки, помогая ему, и шелк пополз вверх, открывая живот, ребра, затем грудь. Воздух коснулся обнаженной кожи, вызвал мурашки. Его руки мягко обхватили её икры, пальцы впились в мышцы, отмечая их напряжение. Он наклонился и прижал губы к колену. По всему телу пробежала мелкая дрожь. Поцелуи поползли вверх к внутренней поверхности бедра, оставляя влажные следы. Ксандр отстранился, одним быстрым, привычным движением стащил с себя куртку, затем футболку. В полумраке обнажилось его тело — широкие плечи, рельеф пресса, пересеченный причудливой паутиной шрамов. Он был прекрасен в своем несовершенстве. Снова приблизился к ней, и теперь голый торс коснулся её кожи. Разница температур заставила её вздрогнуть. Ксандр увлек ее в объятья и снова поцеловал: глубоко, влажно. Одна рука опустилась между ними. Пальцы скользнули по животу, ниже, нашли влажную, пульсирующую точку. Один палец двинулся вдоль её складок, собирая влагу, прежде чем осторожно проникнуть внутрь. Райна замерла, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжались вокруг. Он не двигался, давая ей привыкнуть, целовал шею, плечо, бормотал что-то бессвязное и хриплое прямо ей в кожу. Потом вошел — неглубоко, медленно. Он изучал её изнутри, находил то место, от которого всё внутри нее вспыхивало, и уделял ему все свое внимание, пока ее дыхание не превратилось в серию коротких, прерывистых всхлипов. Затем появился второй палец, расширяя, готовя. С каждым движением напряжение внизу живота нарастало, становясь всепоглощающим, лишающим воли. Мир сузился до этого ритма, до запаха пота и кожи, до низкого стона, вырвавшегося из его груди. Ее руки, блуждавшие по его спине, нащупали пояс его брюк. Пальцы, приученные к сборам, расстегнули его одним щелчком. Затем она с решимостью, потянула за молнию. Ткань опустилась, рука скользнула под белье. Ладонь наткнулась на горячую, твердую плоть. Он резко вдохнул, прекратив движения своих пальцев внутри нее. Её ладонь сомкнулась вокруг головки, скользнула вверх-вниз, изучая форму, длину, каждую выступающую вену. Он зарылся лицом в её шею — дыхание стало огненным, а тело напряглось, как тетива. Он вытащил свои пальцы и она издала жалобный звук от пустоты. Но через мгновение руки обхватили её бёдра, и он уложил ее на спину, на смятое покрывало. Стянул с себя остатки одежды, опустился на колени между её ног. Тело, наконец полностью обнаженное, было напряжено, как у хищника перед прыжком. Свет из окна очертил контуры его мышц, играл с каплями пота на груди, ложился на шрамы. Руки вновь обхватили ее бедра, приподняв таз так, чтобы принять его. Член коснулся влажных складок, скользнул между ними, собирая влагу. Сначала было только давление — тупое, растягивающее, граничащее с болью. Райна ощутила каждый сантиметр его продвижения. Внутренние мышцы напряглись, пытаясь принять эту новую, гораздо более существенную полноту. Он замер, полностью погруженный, и они оба просто дышали, прислушиваясь к ощущениям. Райна чувствовала его внутреннюю дрожь — тонкую вибрацию мышц, удерживающих инстинктивный порыв. Его ладони лежали на ее бедрах, большие пальцы вдавливались в ее плоть, оставляя бледные отпечатки. Затем он начал двигаться. Первый выход был почти полным, оставляя лишь головку внутри. Возвращение было медленным, снова заполняющим ее до предела. Ее ноги обвились вокруг его поясницы, пятки уперлись в ягодицы, подтягивая его глубже с каждым толчком. Он принял этот ритм: движения стали чуть шире, увереннее. Хлюпающий звук стал отчетливее в тишине комнаты. Его предплечья уперлись в матрас по бокам от ее головы. Он изменил угол, и следующий толчок задел что-то внутри, отчего все тело выгнулось в немом крике. Он почувствовал это, повторил, уже целенаправленно. Дыхание стало громче, хриплее, срываясь на низкий стон при каждом глубоком проникновении. Напряжение внизу живота стало сплошным, раскаленным шаром. Она потеряла контроль над своими руками — они просто цеплялись за него, впивались ногтями в влажную кожу спины. Мир сузился до точки соприкосновения внутри нее, до ощущения его мышц под ладонями, до его лица над ней — сдвинутых бровей, полуоткрытого рта, взгляда, который больше не видел ничего, кроме нее. Ритм его бедер сбился, стал порывистым, менее контролируемым. Ксандр вгонял себя в нее короче, быстрее, отчаяннее. Он почувствовал, как ее стенки начали судорожно сжиматься вокруг него, и это стало последней каплей. Он вскрикнул — грубо, сдавленно, зарывшись лицом в подушку рядом с ее щекой. Его тело напряглось в последнем, глубоком толчке и застыло, изливаясь в нее. Это стало спусковым крючком. Спазм, вырвавшийся из глубины, прокатился по всему ее телу, сводя мышцы живота. Он рухнул на нее, но успел перенести часть веса на локти, чтобы не раздавить. Они лежали так, сплетенные, в полной тишине, нарушаемой только их хриплым, синхронным дыханием. Внутри нее все еще чувствовались слабые, отдающиеся эхом пульсации — его и ее собственные. Ксандр медленно выскользнул из нее, откинулся на бок. Не говоря ни слова, направился в ванную комнату. Райна лежала, прислушиваясь к звуку воды. Тело ныло приятной, глубокой усталостью, мышцы были мягкими и податливыми. Внезапно шум воды прекратился. В дверном проеме возникла его фигура. Он не смотрел на неё. Взгляд был прикован к точке в углу комнаты, где стена встречалась с потолком. Там, почти незаметная в декоративной панели, тускло поблескивала линза объектива. Райна замерла, следя за его лицом. На нем не было ни удивления, ни гнева, но на губах заиграла хитрая усмешка. Ксандр не спеша, с нарочитой, почти театральной небрежностью, бросил полотенце с бедер на пол. Затем повернулся к камере, встав в полный рост. Он поднял руку, не сводя с камеры пристального взгляда, и медленно показал средний палец. Улыбка на лице стала живой, дерзкой, полной вызова. — Передавайте своему канцлеру большой привет, — произнёс он четко, точно зная, что микрофоны улавливают каждый звук. Райна сначала просто смотрела на него, широко раскрыв глаза. А потом с её губ сорвался звук — тихий, сдавленный смешок, который почти сразу перерос в почти истерический смех. Она зажала ладонью рот, но плечи тряслись. Их глаза встретились, и в этом взгляде пронеслось не просто понимание. Пронеслась договорённость, молчаливая и железная. Она видела в его глазах не безумие бегства, а ясность цели. Это был их единственный шанс вырваться из клетки, чтобы стать сильнее. Чтобы мир не сгорел в огне его ревности и её беспомощности. Они не позволят никому умереть. Но сделают это своим способом. Времени не оставалось. Он рванулся к своей сброшенной на пол тактической форме, начал натягивать её на влажное тело. Райна спрыгнула с кровати, побежала в душ. Ополоснувшись, рванула к шкафу, вытащила оттуда сложенную спортивную одежду, которую кто-то предусмотрительно положил сюда. Ксандр, уже одетый, присел у вентиляционной решетки. Отвёртка, извлеченная из кармана, быстро выкрутила четыре винта. Он снял решетку, отложил в сторону, заглянул в черный провал шахты. — Готова? — Да, — ответила она, завязывая шнурки на обуви. Он кивнул, жестом показал ей лезть первой. Она не спорила, протиснулась в отверстие, почувствовала под руками холодный металл воздуховода. Ксандр последовал за ней, потянул решетку на место изнутри, оставив винты валяться на полу. Они поползли по узкому, пыльному тоннелю, освещенному лишь тусклым аварийным светом где-то вдалеке. Сзади, сквозь решетку, донесся первый отдаленный звук — гулкий удар в дверь её комнаты. Потом ещё один. Ксандр ускорился, подталкивая её впереди себя. Они двигались на ощупь, на слух, петляя по лабиринту инженерных коммуникаций здания. Через несколько минут грохот и крики остались далеко позади, растворившись в равномерном гуле систем жизнеобеспечения.

***

Дверь в номер была выбита с третьего удара тараном. Вооружённые до зубов офицеры, ворвались внутрь, занимая периметр, сканируя прицелами каждый угол, каждую тень. На кровати лежало смятое покрывало, ещё хранившее форму двух тел. В воздухе висел густой, осязаемый шлейф — смесь пота, кожи, секса и увядших лилий. На полу валялись ночная рубашка, влажное полотенце и чёрная тактическая футболка. В душе монотонно капала вода, отсчитывая секунды опоздания. А в углу, на полированном паркете, поблёскивали четыре винта. Решётка вентиляции была аккуратно приложена на место изнутри. Через минуту в искорёженном дверном проёме возник Канцлер. Он вошёл неспешно, почти осторожно, будто переступая порог святилища, которое только что осквернили. Взгляд скользнул по пустой кровати, по брошенной одежде, остановился на решётке. Тишина в комнате стала гулкой. Даже бойцы замерли, чувствуя, как воздух сгущается вокруг неподвижной фигуры в безупречном мундире. Октавиан подошёл к окну. За стеклом растекался рассвет, золоча шпили Ковчега. Город просыпался, не подозревая, что его последний, шанс на спасение был упущен. В груди что-то оборвалось — не ярость, а нечто худшее: ледяное, тошнотворное понимание. Он позволил этому случиться. Промедлил. Отдал приказ на штурм с задержкой в десять критических минут. Словно подсознательно давая им фору. Он обернулся к старшему оперативнику. — Отбой. Все записи с камер наблюдения в этом крыле за последние двенадцать часов — стереть. Офицер замер, глаза за тёмным стеклом шлема расширились от непонимания. — Господин Канцлер, но протокол… — Протокол — это я! — Голос Октавиана сорвался на низкий, сдавленный рык, в котором впервые зазвучала ничем не прикрытая боль. Он тут же взял себя в руки. — Выполнить приказ. Он снова повернулся к окну, оставив за спиной ошеломлённых бойцов, которые начали поспешно, почти панически отступать, унося с собой таран. Октавиан медленно, почти машинально, снял белую маску. В серых глазах, обычно таких выверенных и холодных, бушевало немое смятение. Он отпустил их, стёр следы. Дал им старт. Почему? Потому что в глубине души, всё ещё жила искра того самого Актеона, который когда-то на берегу Стикса дал клятву нести свой крест в одиночку. И, возможно, это была его последняя, самая горькая жертва — позволить им иметь то, чего он сам лишил себя навеки. Ни один довод разума не справится с их чувствами. И даже, избавившись, от проклятия, его путеводная звезда снова погасла. — Бегите же, — прошептал он в стекло, за которым просыпался новый день. — И, ради всего святого… на этот раз победите.