2. критическая ошибка системы

***

Пока улицы шуршат золотистыми и багряными листьями, октябрь в доме Флориана Вирца целыми днями носит надоевший серый. Три недели проходит, а он даже ни разу по имени её не назвал! Да, всего лишь прислуга, но человек же в конце концов! Сноб! — Ребят, у нас проблема. Я одна в его доме. В смысле, он больше никого нанимать не собирается. Вообще. Я жду-жду, а он ничего не делает, — выпаливает Жозефина, когда они вечерком собираются в их с Джесс съёмной двушке. Джессика попивает кофе, час назад оторвавшись от швейной машинки. Говорит: — Может, вы её успокоите? Человек недавно переехал. Куда торопиться? — Ну хер знает, — вставляет Микки, — почти три месяца прошло с начала АПЛ. Долго он кота за яйки тянет. — И сам он какой-то отстраненный, как будто ему это всё на хер не сдалось. Гутен морген, гутен абнт. А ни хрена не гутен. — Вот утырок, мог бы и спустить свою зарплату конскую на барские нужды, жадюга, — цедит Минни. — Ничё, Джози, ты способная, что-нибудь смекнёшь. — Может, лучше поищем кого другого? Это же палево. — Алиса выбрал его. И хер его кто переубедит. Тем более, судя по твоим впечатлениям, Флорентине кристаллически похуй, а это очевидный знак свыше, что дельце пройдёт удачно. — Почему твоя «Флорентина» звучит как название какого-то давно потонувшего ржавого судна? — Не знаю, может, я будущее вижу, и Вирц скоро — всё? — Злая ты, Минни. — Сказала сердобольная воровка…

***

Ноябрь приходит не с пустыми руками: приводит дожди под ручку — и бесцветный район становится ещё более безжизненным. Очередной день тянется карамельной ириской, прилипшей к зубам: пыль, посуда, полы, шмот, посуда… — и можно ехать по делам. Жозефина надевает шапку, смотрит на часы — почти час до трени — успевает только так. — Джо? У неё слуховые галюны или это Флориан, мать его, Вирц наконец-то замечает её огромный вклад в его бытовуху? — А? — Уже уходишь? — он бледный, стоит в проёме, слегка привалившись к раме. — Рабочий день кончился, следовательно… да, попал в точку. Гутен абенд, кстати. И пофиг, что ещё день. Он не ведёт бровью на этот внезапный тупенький выпад. — Можешь остаться? Если, конечно, никуда не спешишь? Что-то я… — не договаривая, стекает по откосу. — Эй-эй, — она кидается к нему (в грязных ботинках по чистейшему полу!), аккуратно хлопает по щекам. — Ты чего это, дружок? Ну-ка идём, держись за меня и за перила. Дружок! Дружок — японский, мать твою, городовой… Десять минут — и тяжелый (кто бы сомневался) Флориан Вирц лежит в своей кровати. А она присаживается рядом на пол. — Вот я и в твоей запретной комнате, Синяя Борода. Видимо, скоро меня ждёт расправа… На его губах появляется усмешка. — На первый раз прощаю… Спасибо, Джо. Второй раз — успех уже приветственно машет ручкой. Она убирает влажную чёлку с его лба, говорит тихо: — Какой ты горячий… — Ты хотела сказать: «у тебя жар», но рухнула под действием моих чар? — смеётся, покашливая. Чё? Ещё одна шутка, и она подумает, что у него есть брат-близнец (или всё-таки клон?). В кармане спасительно звенит телефон: — ты где? ещё костюмы подгонять. Блядство. — через полчаса буду — Температуру смеряй, — суёт ему градусник. Как хорошо, что на днях устроила ревизию аптечки: ибупрофен да градусник. Либо их лечат на базах, либо они не болеют, либо он клон, и всем на него чхать. Она рассматривает его лицо, пока есть возможность (и пока он не видит, естественно): открытый лоб, выразительные скулы, низкие брови — шрамик на правой; сухие губы, родинка на щеке… — Посмотришь? — Флориан протягивает термометр, и она вздрагивает. — Тридцать восемь и два. Пока без жаропонижающего. Придётся просто поспать, — она встаёт. Он открывает глаза, удивительные, серо-зелёные с охристыми прожилками. — Уходишь? — Э-э, мне надо на пару часиков отскочить. Попробуй… уснуть. Ладно? В его взгляде сквозит сожаление? Или она уже головой едет? Точно, едет головой, на том и порешали…

***

— Мисс Лелуш, вернитесь на землю, в этот класс. Жозефина который раз лажает: в голове не связка, а горячий Флориан Вирц. — Прости, Эндрю, давай ещё раз. — Смотри мне, скоро прогон, а такими темпами мы ничего не выучим. Давайте, и… пять-шесть-семь-поехали… Она вытирает лицо полотенцем, смотрит на время — 20:35. Пара часов магическим образом превращается в добрые четыре, а ещё добираться минут двадцать, если такси быстро приедет. — Джози, нормально всё? Загнанная ты что-то. Машинально кивает: не хочется трепаться не по делу. — Не ждите меня сегодня. Я на ночь останусь там, — выдаёт как можно небрежнее. — Завтра надо выдраить весь дом. Какие-то его приколы, понимаешь? Себастиан хмурится, делает вдох. — Ок, но ты там тоже не урабатывайся. И не опаздывай в следующий раз…

***

В доме совсем темно. Жозефина крадётся к кровати, прислушивается — дышит. Как будто бы он мог помереть за эти несчастные часы. Разворачивается на пятках, чтобы покинуть запретную территорию, но слышит глухое: — Джо? — кровать поскрипывает. — Кажется, моему желудку пиздец. Entschuldige! Характерный хлюпающий звук — и ей хочется сесть на ближайший автобус и уехать из Ливерпуля навсегда. За это нужно доплачивать, — думает, но говорит с фальшивой веселостью: — Хорошо, что ковров нет, правда? Пол вымыт, окна распахнуты, тазик поставлен рядом с тумбочкой; а Флориан напоен водой, укрыт вторым одеялом и сдан в аренду Морфею и его дурной сестрице Лихорадке, — можно осмотреться: светлые стены, светлые полы, тёмные шторы; стол с какими-то книжками, сложенными ровной стопкой в углу; двуспальная кровать, прикроватные тумбочки, несколько полок с блестящими трофеями, широкая раздвижная дверь — скорее всего, в гардеробную, где могут лежать брюлики. И лежат. Скукота. Зато камер нет — благословение, не иначе. Жозефина зевает то ли от удушающего интерьера, то ли от усталости. Поглядывает на спящего Флориана. Интересно, схлопнется ли он после всего и забудет, как её зовут, или начнёт чаще выдавать дурацкие шуточки? Хотелось бы второе, но… Да хрен с ним, в общем-то, всё равно скоро её здесь не будет. Не будет же? Она прикрывает окно, задёргивает шторы, собирается уходить, но кому-то снова не спится: — Посиди ещё немного… вдруг я снова… Выключает свет, залазит на свободную половину кровати, складывает руки на животе. И чё дальше? Не спать же здесь. — Прости за… это… — хрипит Флориан. — Я тебе премию выпишу. Хочешь? На языке вертится громкое: «да хочу, в двойном размере», но спрыгивает тихое: — Не стоит. И чё это значит? Как аннулировать своё рождение? Отказаться от премии, когда долги висят ниже, чем джинсы на всех модниках в нулевых? Слабоумие и отвага? Не-е-т, сострадательность и добросердечность — так лучше — можно спустить себе с рук пиздец, прозвучавший две минуты назад. Она вздыхает, прикрывает глаза на пару секунд и просыпается лишь утром от вибрации будильника в кармане. — Чё за херня? — бормочет, шаря рукой по худи, которое совсем не ощущается как худи, в поисках кармана с леденцами. — Джесс? Где я? — В моей кровати, — отвечает ей совсем не Джессика. Блядство. Полнейшее. Тикать с городу, и как можно быстрее. Сука… неустойка же. И чем думала, когда договор подписывала: уже поздно было сбегать… Дурища. Она медленно поворачивает голову, не решаясь открыть глаза. — Открывай-открывай, всё равно уже всё видела ночью… Прости ещё раз… Флориан лежит под одним одеялом (второе на ней!), влажные волосы поблёскивают, а на щеках теплится болезненный румянец. — Сколько ещё раз планируешь просить прощения за… своевременную реакцию своего организма? — Думаешь, уже искупил вину? — Думаю, ты не виноват. Он поднимает брови, долго смотрит на неё, будто пытается уличить в обмане. — Температура есть? — Тридцать семь и пять. Было. Два часа назад. Она фыркает. — Не трясёт? Зачем одеяло отдал? — суетится, хоть и не хочет расставаться с теплом. — Нормально. Я проснулся ночью, смотрю: ты лежишь какая-то съёжившаяся, решил, что замёрзла, а мне всё равно жарко было. — Спасибо? — говорит тихо, опуская глаза. И даже шутить над ним как-то не хочется. — А можно я ещё чуть-чуть здесь полежу? Так мягко… — Можно. Всё так легко и просто: месяц её со стеной равнял, а сейчас не против вместе в кровати поваляться — не складывается, но так даже интереснее. Стоп. Он просыпался два часа назад и видел, как она пускает слюни на подушку? Слюни на его подушку. Хватать брюлики и валить — похер на копию паспорта и на неустойку. Жозефина отворачивается к окну и закатывается хохотом. — Ты чего? — Вспомнила, что у тебя под кроватью трупы бывших помощниц, и это предсмертная истерика. — Так я их убрал уже, освободил место под новые. — Ты не помогаешь… — Я и не собирался, — посмеивается. — Мне же нужно как-то держать тебя подальше от своей спальни… — А как же «запретный плод сладок»? — Настолько сладок, что ты готова остаться здесь навсегда? Она хмурится: парниша ведёт странные речи. — Ты мне угрожаешь или это флирт такой своеобразный? — Можешь мне одеяло вернуть? Я замёрз, — он укрывается с головой, оставляя торчать только нос. Заебись тему перевёл. — Может, ты ещё и голодный? — Немного. — Тогда… меняю уборку на куриный супчик. — Хорошо. — Так просто? — она щурится. — Если ты его прямо сейчас материализуешь, то уговор. — Да без проблем, надо разогреть только. — Ты про тот холодец на нижней полке? — откидывает одеяло с головы. — Чего? Какой холодец? Там жидкий цыплячий суп. В холодильнике в прозрачном контейнере стоит. Он ухмыляется. — Да нет, твой суп теперь — цыплёнок в жиле. — Сам ты цыплёнок в жиле, — она дуется. Не могла же она поставить его на морозилку в самом деле? Блядство… реально поставила. Что ж… придётся его величеству Флориану Вирцу поголодать ещё часик-полтора, может, дождётся свежего, а этот она сама как-нибудь утилизирует… Рекордные час пятнадцать — и бульон готов. — С ложечки покормишь? — спрашивает Флориан, только разлепивший глаза после дрёмы. — Охренел? — Почему? — он так смешно округляет губы, что она теряется, недоумевающе моргает. — Потому что это… странно? — Как и всё этой осенью… — задумчиво улыбается. — Ладно, я пошутил. Сам поем. — Не шути так больше, а то пошутишь, а я не посмеюсь, ещё обидишься и уволишь… лучше предоставь тупые шутки мне. — Ха-ха. Я и без обид могу, в общем-то. И за твои шуточки… А вот этого нам не надо. Она невесело усмехается, кивает на булочку: — Хочешь? — Нет… — он сглатывает. — Я на диете. И вообще сладкое не люблю. — Она не сладкая, она к супчику… — К супчику-желе если только… — Договоришься и останешься голодным. Хотя тебе после бурной ночки есть всякую дрянь нельзя, ты прав, — говорит, кусает булку. — Так что будешь просто пить свежесваренный, я выделяю это слово, заметь, бульон. А ближе к вечеру я тебе по доброте душевной рис сварю. — Спасибо… — Тогда… ты ешь или пей… как удобно, а я в соседней комнате буду… зови, если что… Обстановка в другой комнате не сильно отличается от его спальни. Она присаживается на кровать, пружинит — мягко, почти как там. Сплю на новом месте, приснись жених невесте… а что ей вообще снилось? Дождевые червяки, роллы Филадельфия… кабачки какие-то, внезапно Флориан с причёской эмо с мотыгой из золота в руках… — прикольно, её поставщик снов явно по дороге объелся грибочков. Она прислоняется к изголовью — только не спать, только не спать!!! — и всё-таки засыпает. — Джо! Распахивает глаза, резко вдыхает; в комнате сумрачно, рядом с кроватью стоит Флориан. Нет, ну какая же замечательная суперспособность — дрыхнуть где угодно, главное, глаза прикрыть… Она прочищает горло. — Меня чуть не застрелили, спасибо, что разбудил… А зачем вообще, позволишь узнать? — Есть будешь? Я рис сварил. — А температура? Ты как вообще? — Упала. Нормально. Едят молча: она сонная, он слегка приунывший. Рис добротный, только слегка недоваренный и недосоленный. Куда уж без нюансов? — А ты никогда не хотел сменить стиль? — она подаёт голос. — Стать как какой-нибудь… И кого он может знать? Джареда Лето в своей эмо эре? Пита Венца? Оззи Осборна? Мэрилина Мэнсона, блядь? Себа бы подсказал… — Какой-нибудь кто? — он даже ложку откладывает. — Билли Джо Армстронг? Джерард Уэй? Знаешь таких? — Слышал, видел… предлагаешь отрастить волосы, покрасить их в чёрный и подвести глаза? — Перебор, да? Охуеть не встать, какой, мадам Лелуш. — Есть немного… А с подводкой, может, и ниче так будет… Щёки розовеют, она говорит: — Ты если вдруг всё-таки решишься, покажи мне, ладно? — Обязательно… — Спасибо за ужин… если тебе получше, я тогда поеду домой? — Можешь остаться, если хочешь… тем более спальню уже выбрала... Флориан ещё пару дней пускает сопли, но его долечивают на базе (какие молодцы, где вы были раньше?). Они больше не встречаются ни за обедом, ни за ужином. И ей даже… грустно? Критическая ошибка системы… А к концу недели на счёт приходит пять тысяч фунтов с лаконичной подписью: спасибо. — Неплохо, — она присвистывает. — Где бы раздобыть вирусов, чтобы его ещё раз заразить, может, и красть ничего не придётся…