5. унесённый ветром

***

Зима входит в раж с каждым днём: красит нос красным, щиплет щёки, вырисовывает папоротники на стекле, дует морозным дыханием на лужи. Одним декабрьским утром Флориан, посыпая йогурт орехами, замечает: — Что-то фрау Холле разбушевалась. — Кто? — спрашивает Жозефина, зевая. — Фрау Холле. Госпожа Метелица. Из-за неё идёт снег: чем больше она трясёт свою постель, тем сильнее он падает. — Это что гендерсвап Джека Фроста? — А? — Ну знаешь, когда персонажа, который был парнем, допустим, представляют в облике девушки? — Наверное… — Джек Фрост — это наш дух природы, зимняя погода — его рук дело. Значит, ваша госпожа — его аналог, или он аналог вашей… короче, один хрен, насыпали снега, а мне чистить дорожки. — Так и быть, одну почисти, я проползу как-нибудь. — А машина? Вряд ли проползёт. — Всё равно такси собирался брать. Она щурится. — Если это из-за того, что я тут бурчу целое утро, то не стоит. В конце концов я заслужила исправительные работы. — Бурчи сколько влезет, так даже лучше, — он добродушно улыбается. — Но такси я всё равно вызову… — Идиотская идея, конечно… — тянет; он поднимает бровь, она спешит оправдаться: — В смысле, я хотела предложить снежных ангелов поделать, давно так много снега не выпадало… но это глупость, да? Скажи, что да, чтобы такие дебильные предложения больше не слетали с языка. — Вечером приеду, пойдём. Хорошо? — Хорошо… Вечер приходит — даже прибегает — приводя с собой Флориана в приподнятом настроении. Он зовёт с порога, даже не переодеваясь: — Джо, идём? Только оденься теплее. — Я думала, ты подумаешь, что я шучу и откажешься… это всё как-то странно, нет? — Поиграть в снежки и поваляться в снегу? — Ну да, ты мой начальник… это как-то неэтично... — Мы спали в одной кровати, тоже не совсем по правилам. — Ты сам попросил посидеть на случай… внезапных желудочных приступов... — Спасибо, что напомнила, я только забывать начал. Она спрыгивает со стула. — Ладно. Можешь закидать меня за это снегом. Только учти, я не посмотрю, что ты надежда всего футбола —  сдерживаться не буду. — Может, я надеюсь на это? — говорит, и непонятно, то ли мороз переборщил с пощипыванием, то ли это банальное смущение заставляет его лицо порозоветь. Снег приятно рыхлый, рассыпается в ладонях — в снежки не поиграть, но можно обсыпать того, кто попадётся под руку. И Флориан это понимает: зачерпывает горсть и бросает в неё, ещё одну и ещё. Жозефина не уворачивается. Да и как увернуться от тысячи маленьких иголочек? Они засыпаются в капюшон, покрывают тонким слоем шапку, холодят кожу, переливаются под светом фонарей.  — Джо? Ты нормально? — спрашивает довольный Флориан. Подходит ближе, всматривается в её припорошенное лицо, обдувает тёплым воздухом — и от этого нехитрого действия непривычно покалывает щёки. Он близко — подходящий момент для снежной мести, но она колеблется: в конце концов, целый Флориан Вирц — куда его закидывать снегом? Но азарт давно не в ладах с совестью — Жозефина невинно улыбается и толкает его в сугроб. Он ойкает от неожиданности и хватает её за руку. — Куда-а-а? — отмахивается и с улыбкой пинает снег на его штаны. Флориан не унимается и пытается затянуть её к себе: хватает за ноги, ставит подножки. — Получил? — говорит она, пытаясь отдышаться, когда он устаёт махать ногами. — Сказала же, что уделаю. — В следующий раз я просто поддаваться не буду, — смеётся в ответ, поворачивается на спину и начинает водить руками и ногами по снегу. — Похож на ангела? — Нет, больше на Джека Фроста, — отвечает она негромко. — Мистер Фрост… хорошо звучит? Тебе идёт... такой же суровый и леденящий — остаётся в мыслях. И снежинки, заснувшие на его ресницах, и румяный кончик носа это подтвердят. — А ты прямо фрау Холле, такая снежная… — говорит Флориан, разглядывая её. Ага, нашёл с кем сравнить: фарфоровую бледную красавицу, какой она себе её представила, с ней — раскрасневшейся, растрёпанной, похожей на тумбочку из-за пуховика, застёгнутого под самой шеей; ещё шапка эта дурацкая с выцветшим помпоном, безразмерные штаны, снятые с бати в начале века — вылитая Госпожа Метелица… Жозефина покашливает, прячет руки в карман — мокрые! — достаёт опять. Флориан встаёт; не отряхиваясь, глядит на небо. — Звёздное какое. — А ты знал, что сегодня самый короткий день в году? Дай-ка руку… и вторую. Сжимает его ладони и чувствует влажную ткань своих варежек. — Это что будет? — Мини-хоровод в честь солнцестояния. И что за очередные глупости, мадам Лелуш? Почему он их терпит? — Скажи, что просто хотела подержать меня за руку, но не знала, как попросить… — говорит с хитрой улыбкой. — Мечтай. Отяжелевшая одежда мешает ловко двигаться — они несколько раз падают в снег, но упорно обрисовывают двор кругами из шагов, позволяя смеху выкачать весь кислород из лёгких. Сил остаётся только, чтобы дойти до двери. — Спасибо за лучший вечер декабря, — говорит он, снимая перчатки. — Декабрь ещё не закончился… ты ещё можешь забить свой первый прекрасный мяч и забыть про эту снежную чепуху… — Первый прекрасный мяч это, конечно, хорошо, — грустно усмехается. — Но и снежной чепухи много не бывает… особенно в приятной компании. А такое я обычно не забываю… И почему-то хочется думать, что так и есть. Новогодние выходные уходят, прихватив с собой городские украшения и праздничную суету. Из-за расписания игр Флориан не может улететь на родину, поэтому последние дни декабря выглядит как картофель пюре (хоть и забивает наконец), и отмечать уезжает к Джереми, разрешая ей выйти на работу только пятого числа. Жозефина проводит праздники с друзьями, как и все последние годы. Как говорил классик в лице Доминика Торетто: миллионы приходят и уходят — не в них счастье, самым важным на свете будут люди. Salud mi familia. А другой семьи у неё и нет.

***

Январь морозами выбивает дверь с ноги: давно туманный Мерсисайд такого добра не видел. Жозефина время от времени поглядывает на результаты АПЛ: Ливерпуль болтается по таблице — то всплывает на поверхность, то пытается просочиться ко дну морскому через Марианский жёлоб. А Флориан снова перешёл на гутен таг. Она больше не решается позвать его поваляться в снегу: невидимая граница, за которую нельзя было даже заглядывать, оказывается прямо под ногами — и это плохо. Да и хрен с ним, впрочем. Свалил на свою тренировку часа четыре назад, сказал до вечера можно не ждать — она хоть развлечётся с тряпками и пыльевыми метёлками. Давно в этом доме не звучала хорошая музыка, при ней по крайней мере… Она переключает песню за песней, пока не натыкается на нужную — родненькую What the Hell. Были времена, когда Эндрю ей ставил под неё танец… Love hurts, whether it’s right or wrong I can’t stop, cause I’m havin too much fun… Вбегает по лестнице, останавливается на верхней ступеньке, театрально прикладывает руку к груди: — You’re on your kne-e-es, be-e-egging: “Ple-e-ase, stay with me-e”; but ho-onestly, I just need to be a little crazy-y-y… Проводит шваброй — раз-два, подносит ко лбу одну руку, второй хватается за перила, кривляется, представляя Эндрю: — Expression! Expression! Allez, Joséphine, montre tout ce que tu as! Съезжает по перилам, удачно приземляясь в стойку, — мастерство не пропьёшь, но она и не пытается, — чуть не трескает себя шваброй по голове — досадная мелочь — и катится по паркету к окну. Распахивает невидимые шторы, как диснеевская принцесса, покачивает бёдрами; разворачивается, скользя на носках. So, what if I go out on a million dates? Это ботинки что ли? Щурится, выхватывая притаившегося в не очень-то и тёмной прихожей Флориана. По позе и поднятым бровям легко определить эмоцию: он озадачен (молча охуевает). Жозефина прочищает горло, тянет манерно, посматривая в сторону лестницы: — You never call or listen to me anywa-ay… И чё он стоит там? Стоит и пялится. Придурка кусок. Но она же не будет останавливаться из-за какого-то Флориана… пусть смотрит, к зрителям ей не привыкать. I’d rather rage than sit around and wait all day Don’t get me wrong, I just need some time to play… И раз-два — взмах; три-четыре — поворот. Пять-шесть — волна; семь-восемь — резкий присед — Эндрю бы сказал: жопа коленям. Что ещё такого бы сделать? Колесо — почему бы и нет — пол чистый. А ей совсе-ем не хочется повыделываться… You say that I’m messin’ with your head Boy, I like messin’ in your bed… Интересно, он разбирает слова? Нога вперёд, руки, мах, шпагат, приземление — никакой реакции… Где аплодисменты главной звезде этой кухни? Yeah, I am messin’ with your head When I’m messin’ with you in bed… А теперь на одной руке — пусть выкусит. Бросает взгляд в его сторону: сделай же уже что-нибудь… — но он продолжает стоять со сложно читаемым лицом. Нет, ну и что человеку ещё надо? Полное la-la-la… Она в такт вертит головой в поисках чего-нибудь интересного. All I want is to mess around And I don’t really care about… Пипидастр — вот и изюминка — надо уже доиграть этот дурацкий спектакль. If you love me, if you hate me You can’t save me, baby, baby… Хватает его и катится на колене прямо к ногам Флориана, держа несчастную метёлку, будто шикарный букет. От сердца и почек дарю вам цветочек. Как тебе такое, Флориан Вирц? All my life, I’ve been good, but now Woah, what the hell? Облизывает губу, пытается отдышаться, держит дурацкую палку — бери уже, дурак. — Неожиданно… — он похрипывает, подхватываёт её за ручку, рассматривает. — Метёлку с пылью мне ещё никто не дарил. Она подскакивает, подтягивает штаны. — Конфетку хочешь? Мятные, самые вкусные, — протягивает ему леденец. — Хотя фруктовые тоже неплохая альтернатива… — Спасибо, — берёт с вежливой улыбкой, кладёт в карман. — Ты где-то ещё танцуешь? — Да, я хожу в ЛИПУ, у них есть подготовительные классы для поступающих. — ЛИПА? — Ливерпульский институт исполнительных искусств. Приходи посмотреть, если хочешь. На Маунт-стрит. Через две недели, в семь. — Спасибо за приглашение. А в глазах читается: класс, я, конечно же, не приду. Ты чё, подруга, попутала? Кого и куда ты зовёшь? — Давно стоишь? — Куплета со второго, наверное. Не соврал… это хорошо. — Чего не вышел? — Не хотел мешать… — Понравилась? — спрашивает она ехидно. — Прикольная песня, — криво улыбается в ответ. Сучонок… и выкрутился же. — А ты что слушаешь? — она кивает на наушники. — Пальцем в небо, но выглядишь как типичный любитель рэпчины. — Всё так плохо? А как же мои скудные познания о Джерарде Уэе? — он грустно усмехается. — Последнее время люблю что-то потяжелее. — Например? — Architects… но я залип на одной песне… — Включишь? — аккуратно спрашивает Жозефина. И чё его вечно за язык тянуть надо? — В ней много ора… — Ладно, но ты меня вряд ли удивишь: мой хороший друг — горячий поклонник дэт-метала. Прям реально. — Реально горячий? — опять усмехается. — Реально поклонник. Включай уже. — Не против? — он надевает наушники ей на голову, поправляет пряди, попавшие под чашку, аккуратно, стараясь не касаться кожи. — Удобно? Она медленно кивает, будто заворожённая — и откуда такая реакция? Он просто надел наушники, просто поправил волосы, просто постоял слишком близко. Или кровать и хороводы во дворе уже не считаются? На счёт рыгни не обманывал — ухо, привыкшее к музыке Себастиана, быстро начинает различать слова: I’d take a leap of faith, but I’d lose my nerve In the end, I’ll get the hell that I deserve… Вряд ли песня про это, но она невольно вспоминает, комментарии фанатов Ливерпульска, которые ей показывал Микки: тысячи оскорблений — чем не ад, от которого никуда не деться? Но разве такое можно заслужить? I'm always gone with the wind Crawling in and out of my mind God knows I lost all my faith… Флориан стоит рядом с прикрытыми глазами, шевелит губами, подёргивая головой. Расслабленное лицо, блаженное — совсем не сочетается со словами. You ever wonder how deep you could sink into nothing at all? Disintegrate, annihilate me… К горлу подкатывает ком, а воздух… воздух словно исчезает из комнаты; сердце глухо ухает — Жозефина жмурится. I remember when you said to me: “My friend hope is a prison”... Звучит звоном последнего гвоздя в крышку. Она стаскивает наушники, песня по новой разрывает тишину. — Немного мрачно и тоскливо, — говорит, стараясь звучать как можно непринужденнее. — Много (пиздец, как много)… Я почти ничего не знаю об Архитекторах, слышала только, что их гитарист умер от рака… — Да, это его песня о болезни. — Почему ты залип именно на ней? — Она так звучит… — бросает, а потом, понизив голос чуть болезненно-восторженно говорит: — Эти крики, они как бунт, несогласие, непринятие ситуации, а потом в середине — чистый вокал, как отступление, потому что герой сдался; как последние попытки ухватиться за уже ушедшую надежду; как сожаление, что он не может уже ничего поменять. И слова… они те же, а исполнение разное. А потом опять крик. Только это уже не бунт. Это чистая боль. Понимаешь? — Кажется, да… Нет, в нём точно помер романтик-творец, или рэпер на худой конец… — И для меня это… не столько про рак… вообще не про него… это больше про… — Потерю смысла жизни? Потерю жизни? — Я открытая книга, да, Джо? — Просто я чувствовала нечто похожее когда-то, — она пожимает плечами, ощущая колючие мурашки на них. — И сейчас… когда слушала, оно вернулось на несколько минут, но это были самые долгие минуты в моей жизни… — Прости, не хотел тебя грузить, — он аккуратно забирает наушники, случайно касаясь её пальцев своими, и она ощущает странный трепет в животе. Хватает его за запястье, нащупывает слабый трепет пульса. — Ты и не грузишь… —говорит еле слышно. Так и стоят, пока наушники шумят в тишине, пока песня не стихает, чтобы зазвучать заново. Флориан переводит взгляд на её руку. — Ой, прости, — она резко отнимает пальцы, заводит за спину, отшучивается: — Можешь лишить меня премии за несоблюдение субординации. Не надо!!!! — Могу, — задумчиво отвечает. — Сегодня Джереми заглянет, хочешь, иди пораньше, всё равно работы немного осталось. Она кивает. Он, потоптавшись ещё пару секунд около стойки, идёт к лестнице. — Флориан… стой. А как… песня называется? — Gone with the Wind.

***

Жозефина сидит на кровати, хрумкая леденец: работа переделана, а уходить почему-то не хочется. Странное ощущение в животе разрастается, отдаёт тяжестью в руки, ослабляет ноги, перекручивает мысли. Сначала наушники эти цеплял, а она пялилась как самая преданная фанатка, потом пальцы эти свои дурацкие распустила… Зато как странно горели его глаза, когда говорил про песню, как смягчалось острое лицо… Унесённый ветром, значит. You ever wonder how deep you could sink into nothing at all? Звенит в голове, пахнет отчаянием, отдаёт горечью на кончике языка — депрессия. И уничтожает как рак. Нет-не-нет. Это же не про него… он же спортсмен, сильный духом, чемпион, надежда Германии? Кто там ещё, чтобы стойкий и смелый… И вообще, кто из людей не слушает мрачные песни в моменты грусти? Пфф… нашла о чём беспокоиться. Тем более, Ливерпуль потихоньку выгребает из задницы. Она ковыряет шов на штанине. Вообще какое ей дело? Её дело — сбежать от Алисы. А болезни души, и хозяева этих болезней идут мимо… Должны идти — проезжать на всей скорости, не сворачивая на обочину; не останавливаться, чтобы её подбросить по доброте душевной; не вылетать в кювет. Она слышит голоса: Джереми здесь, а, значит, свалить незамеченной уже не выйдет. — Ну и ладно, ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось, — разваливается на кровати, подложив руки под голову, смотрит в потолок. Отголоски разговора убаюкивают, просыпается она, когда вечер заглядывает в окно. Спится здесь всё-таки неплохо, но пора и честь знать. Двигаться бесшумно она умеет, но Джереми об этом, кажется, не знает. — Эй, Джо? Можешь подойти, пожалуйста? — говорит, запуская руку в дреды. — Про тот раз с жопой… некрасиво вышло… я не подумал… и не хотел тебя обидеть… извини. — Слушай, Джереми, надеюсь, ничего, если без «сэр», я была грубовата тогда: ты вообще можешь делать, что хочешь, кто я такая, чтобы морали тебе читать, правильно? Но ты помни, что никто не хочет чувствовать себя жопой на ножках, тебе же наверняка неприятно быть просто кошельком в глазах других, особенно, если ты ищешь реального общения, а не просто страстной ночи. Опять же, ни к чему не обязываю, но если будет желание, то посиди с этой мыслью. Да и Флориан сказал, ты хороший парень. Может, явишь миру эту сторону?  — Ладно… всё понял. Язык больше не распускаю. — Вот и славненько. — А дай свой телефончик или запиши мой номерок и звони, если захочешь реального общения, — подмигивает он. Порыв отказаться перебивает дельная мысль: можно кинуть наводку ребятам. Вроде и не своими руками грабить… Нет, глупость какая, Флориану же обещала… а кто он такой этот Флориан? Царь и бог? Тупые мысленные диалоги снова заполняют мозговое пространство — она трясёт головой. — Диктуй, а лучше сам вбей, — подаёт ему телефон. Смотрит на экран, когда получает его обратно, поднимает бровь. — Красавчик Джей? — И где я не прав? — Я даже не знаю, как парировать… — Просто прими и расслабься. Кстати, слышал, Фло называет тебя Джо, — он продолжает с улыбкой. — И? — А я могу ДжоДжо? — Ни. За. Что. — Пожа-а-луйста, — тянет он, хлопая глазами; шепчет заговорщически: — Как в моём любимом аниме… — Ты смотришь аниме? — Ага, только Фло не говори, он думает, я вечерами занят важными делами… — Богиня… — она трёт переносицу. — Джерри? Ты ещё здесь? Джо? — Флориан выползает из темноты, недоумевающе смотрит на обоих: — Вы чего тут застряли? — Она спрашивала, где я кроссовки покупаю. — Эти говнодавы? Да я лучше босиком похожу. — Шутит, — Джереми смеётся, хлопает Флориана по плечу: — Повезло тебе, помощница с юморком, не скучно. — Да-а, наверное… — тянет Флориан. — Он просто ещё не понял своего счастья, Джереми, может, ты порасторопнее будешь? — Боюсь, что момент упущен, но кто знает, как в жизни бывает… Всё, покеда, Фло… — он салютует переводит взгляд на Жозефину, растягивает губы в улыбке. — Не смей. — ДжоДжо… оревуар, — кланяется и под ещё более недоумевающий взгляд Флориана покидает дом. — ДжоДжо? Как в его любимом аниме? — Он думает, ты не в курсе. — Три года уже знаю. Только ему не говори… — Парень мучается, придумывает отговорки… Какой ты кровожадный, Мистер-сэр Просто Флориан. — Ага, я, кстати, конфет купил мятных, хочешь, угощайся.